Сольвейг покачала головой:
— Нет, почти ничего. О рыбацких лодках и яликах могу рассказать, но я никогда не ступала на судно, которое было бы хоть вполовину так прекрасно, как это.
— Ну так заходи! — пригласил ее шкипер. Его глаза, рыжие, как мех лисицы, ярко сияли.
О! Пока Рыжий Оттар вышагивал с ней от носа к корме и обратно, а потом поперек корабля, она ощутила такую легкость в душе, что едва касалась ногами палубы. В ее ушах звенели строки, которые нередко произносил отец:
— Измерь его, — приказал Сольвейг Рыжий Оттар. — Познакомься с ним!
И все трое снова зашагали бок о бок от кормы к носу. Сольвейг вслух считала шаги.
— Четырнадцать, — сказал она. — И четыре в ширину.
Рыжий Оттар крякнул и кивнул. Торстен тайком подмигнул Сольвейг.
— Еще не совсем выросло судно, а, шкипер? — спросил он.
— Это корабль богов! — ответил тот. — Таким, как вы, его не оценить по достоинству.
— Тут нельзя знать наверняка, — возразил Торстен. — Иным ладьям лучше оставаться на берегу.
— Парус двадцати футов в высоту и двадцати в ширину, — обратился Рыжий Оттар к Сольвейг. — А погляди на шкентель… а на канаты из тюленьей шкуры!
«Он такой грубый на вид, — подумала Сольвейг, — а радуется, будто ребенок».
— Так вот! — продолжал Рыжий Оттар. — Когда можем, мы плывем под парусом. А когда нет — гребем сами. Вот тут скамейки для гребцов. Я работаю веслом напротив Вигота, а…
— Ты будешь грести?! — воскликнула Сольвейг.
— А как же. Думаешь, я буду сидеть сложа руки? Торстен — наш кормчий, а я гребу напротив Вигота. Дальше — Бруни и Слоти. И затем уж вы, женщины, все четверо. Каждая будет грести по полсмены и помогать детям вычерпывать воду.
— А с кем буду грести я?
Шкипер поджал губы:
— Мы решим это позже.
Сольвейг указала на открытую кладовую возле мачты:
— Чем вы торгуете?
— Обычной всячиной, — ответил Рыжий Оттар и постучал по палубе: — Там, внизу, тоже запасы.
— Шкуры и мех?
— Уйма! Я вот что скажу: старый добрый Лысач с братом — как же его зовут-то? Орм? — приносят нам самый лучший мех.
— Ты имеешь в виду Турпина?
— Да, Лысача.
— Почему ты так его зовешь?
— Да потому что он такой мохнатый. Попомни мои слова, скоро они разгонят всех остальных поставщиков. В этот раз они привезли еще и воск. Я никогда не видел столько воска. Свечей хватит на всю Ладогу. И на Киев в придачу.
— Значит, меха и воск.
— Еще оружие. У некоторых украшены лезвие, рукоять или ножны. Исландец, Бруни, сработал их нынешней зимой.
Торстен прервал речь Оттара, сплюнув на палубу и растерев слюну подошвой левой ноги.
— Что с тобой, Торстен? — гавкнул Рыжий Оттар.
Но Торстен просто прорычал что-то и отказался отвечать.
— А можно мне посмотреть? — спросила Сольвейг. — На оружие?
— Придется подождать. Пока что все оно завернуто в промасленную ткань и сложено вот тут. — Рыжий Оттар снова топнул и рассмеялся: — Поглядите на нее! Глазки-то загорелись!
— Все тут так необычно, — объяснила Сольвейг.
— А еще мы везем мед. Бочки меда. И настольные игры. И… — он понизил голос, — драгоценные металлы.
— То есть золото?
Рассвет. Закурлыкали чайки. Засвиристели крачки. Но когда Торстен отвязывал лодку и она начала скользить, а потом мягко покачиваться, путники не издали ни звука. Оказавшись меж водой и сушей, все думали о том, что оставили и что ждет их впереди.
Дорога из гавани на озере Малар через канал в открытое море заняла все утро и половину дня, и только потом западный ветер принялся за дело всерьез.
Волны хлопали, будто от радости, а корабль Оттара подпрыгивал со свистом.
Сольвейг сидела на корме, позади огромного квадратного паруса. Здесь такой же ветер, как и там, где мою лодку пронесло мимо Трондхейма, подумала она.
— Поворачивает! — прокричал ей Торстен.
Сольвейг скосила на него взгляд.
— Ветер поворачивает! — взревел он.
— А мой отец, — начала Сольвейг, — он…
Торстен жестом подозвал ее ближе:
— Не слышу. Ветер слишком громко воет.
— Мой отец… — начала опять она.
Торстен сжал челюсти и решительно кивнул:
— Хороший человек. Словоохотливый. Знает множество историй.
— Ты говорил с ним?
— Мы застряли в Ладоге на пару дней. Ветер был северный. Да, он рассказал мне про Харальда Сигурдссона. И о цели своего путешествия.
— Ох! — сказала Сольвейг, чувствуя разочарование.
— Но он больше думал не о том, что его ждет впереди, а о том, что оставил. Это было заметно. Хутор… Аста… Однажды вечером он рассказал мне про Сири… Сирит.
— Про мою маму! — нетерпеливо отозвалась Сольвейг.
— Но… — Торстен внимательно оглядел Сольвейг, а потом положил ей на плечо свою теплую руку. — Но дело было в тебе. В тебе, Сольвейг.
Она затаила дыхание.
— Да, — уверил ее кормчий. — Он поведал мне, как он скучает по тебе… ты владела его мыслями.
