— Рыжий Оттар сказал мне, что Торстен отомстит за смерть брата, — продолжала Эдит. — И за позор Инги.
— Да, это его долг, — уверенно заявила Сольвейг.
— Но он заставил их поклясться, что они будут поддерживать мир до самого конца нашего пути.
— Теперь это уже не наш путь, — сказал Эдвин. — Теперь, когда Рыжий Оттар мертв.
— И это одна из причин, почему Бруни хотел, чтобы мы остались вместе, — добавила Эдит. — Чем больше людей, тем безопасней для него.
— Ну и крыса! — с негодованием воскликнула Сольвейг. — Но я не очень-то и удивлена. Правда.
— Что же, Сольвейг, — обратился к ней Эдвин. — Так вот чему вас учат ваши боги? Строить козни? Убивать? Око за око и зуб за зуб?
— Если женщину обесчестили, — ответила Сольвейг, — то за нее обязательно надо отомстить.
— И отомстить жестоко? — с вызовом спросила Эдит.
— И если человека ранили или убили безвинно, за него тоже надо мстить. Так было всегда.
— И будет до тех пор, пока все не станут слепыми и беззубыми, — тихо проговорил Эдвин.
Сольвейг почувствовала, как волосы на ее голове зашевелились от ярости, а румянец залил щеки и спускался по шее все ниже.
— Вы, христиане, — огрызнулась она, — такие всепрощающие! У вас глаза невинных агнцев! Вечно подставляете другую щеку, да? Во всяком случае, говорите, что подставляете.
— Сольвейг, — попыталась сдержать ее Эдит.
— И мямлите, как Слоти. Или вообще молчите!
— Не говори того, о чем потом пожалеешь.
— Вы, христиане, скоро подавитесь своим состраданием, — рявкнула девушка, — а убийцы будут гулять на свободе! И убийства не прекратятся!
— Сольвейг, а как могут ваши распри — ваша жестокая месть, кровавые убийства — быть лучше, чем примирение?
— Вы называете это распрями. А мы называем это справедливостью. Мы называем это законом. Мы называем это порядком.
Эдвин вздохнул и проговорил:
— Все так сложно в земном царстве.
— Нет, неправда! — выкрикнула Сольвейг. — И именно этого вы, христиане, не можете принять. Люди крестятся, потому что не могут вынести всей боли в Мидгарде. Им нужны пустые обещания о небесах. Вот что я думаю.
— Ох, Сольвейг! — воскликнула Эдит, и в голосе ее было столько понимания, столько печали… Затем она схватила Сольвейг и попыталась ее обнять.
— Вы, англичане, вечно считаете себя умнее всех! — прокричала та.
Сольвейг и Эдвин не говорили ни слова. Они причинили боль и друг другу, и самим себе. Эдит не могла придумать, как же их примирить.
Но вот Эдвин, помолчав немного, принялся читать нараспев отрывок из какого-то стихотворения:
«Нет тут никакого залива, — подумала Сольвейг. — И утесов тоже нет. Просто склоны, поросшие чахлым кустарником».
Сольвейг заслушалась, сама того не желая. «Он христианин. Он разозлил меня. Я думаю, нарочно. И все же…»
Слушая вполуха и размышляя о своем, девушка постепенно почувствовала к Эдвину почти такую же приязнь, что и раньше. Она осторожно улыбнулась Эдит и покачала головой.
Эдвин закончил свою песнь и обратился к ней:
— Давайте же не будем заканчивать наше долгое путешествие ссорой.
— Поглядите-ка! — Михран показал за правый борт.
Сольвейг, Эдит и Эдвин посмотрели. И увидели холм в дымке солнечного света. Он был весь застроен домами, и над их плоскими крышами вздымался необъятный купол.
— Что это?
Михран не отвечал. Эдвин раскрыл объятия навстречу зданию.
— Он парит, — изумилась Сольвейг. — Он будто парит в воздухе.
— Высоко на холме, — согласился Михран.
— Над холмом, — поправила его девушка.
— Тяжелый камень и известковый раствор, — объявил им проводник. — Святая София.
— Святая София! — вместе возгласили Сольвейг, Эдит и Эдвин, но тут дар речи покинул их, и они безмолвно уставились на храм.
Михран знал, когда лучше промолчать. Он наблюдал за своими спутниками, и уголки его губ подергивались.
— Что держит купол? — недоуменно воскликнула Сольвейг.
Михран кивнул с улыбкой и ответил:
— Вы увидеть.
Но сначала они увидели кое-что другое: по правому борту открывалась широкая гавань. Она кишела маленькими лодочками, деловито снующими туда-сюда.
— Тут не только ялики да кнорры, — воскликнула Сольвейг. — Тут уйма лодок, каких я раньше никогда не видела. Как они называются, Михран?
