– Извини, куколка. Я витал в облаках.
– А вот и нет! Ты прямо тут был.
– Ну, выражаясь метафорически, я задумался.
– Что такое метафорически?
– Противоположность буквальному.
– А что такое буквальное?
– Противоположность метафорическому.
Ифа обиженно надувает губы:
– Ну, папа, говори серьезно!
– Я всегда серьезен. А о чем ты хотела меня спросить, моя куколка?
– А каким животным ты хотел бы стать? Вот я была бы белым пегасом с черной звездой на лбу, и меня звали бы Брильянт Быстрокрылый. Тогда мы с мамой слетали бы к бандиту, повидаться с тобой. И потом, пегасы – не самолеты, они не вредят нашей планете, только какают, и все. Дедушка Дейв говорит, что, когда он был маленьким, его папа развешивал на садовом участке яблоки на высоких-высоких шестах и над ними парили пегасы, ели яблоки и какали. А какашки у пегасов такие волшебные, что тыквы вырастают огромными, даже больше меня, и одной тыквой можно кормить всю семью целую неделю.
– Да, очень похоже на дедушку Дейва. А скажи, кто такой этот бандит?
Ифа недоуменно морщит лоб:
– Место, где ты живешь, глупыш!
– Багдад. Не бандит, а Багдад. Только я там не живу. – Господи, хорошо, что хоть Холли этого не слышит! – Я там работаю. – Представляю себе, как пегас парит над «зеленой зоной», а потом его изрешеченный пулями труп стрелой летит на землю, где его подбирают юные республиканцы и радостно устраивают барбекю. – Но я же не вечно буду там находиться.
– А мамочка хочет быть дельфином, – говорит Ифа, – потому что дельфины умеют плавать, разговаривают, улыбаются и очень верные. А дядя Брендан хочет быть комодским вараном, потому что в горсовете Грейвзенда есть такие люди, которых ему хочется покусать и разорвать на мелкие клочки; он говорит, что комодские вараны всегда так делают, чтобы удобней было глотать. Тетя Шерон хочет быть совой, потому что совы мудрые, а тетя Рут – морской выдрой, чтобы целыми днями плавать на спине у берегов Калифорнии и познакомиться с Дэвидом Аттенборо. – (Мы подходим к той части пирса, где он расширяется, обрамляя сводчатый пассаж. Огромные буквы «БРАЙТОНСКИЙ ПИРС» высятся между двумя поникшими британскими флагами. Пассаж еще закрыт, так что мы идем дальше по боковой дорожке.) – Ну и каким животным был бы ты, папочка?
В детстве мама звала меня «бакланом», а потом, уже став журналистом, я частенько получал всякие неприятные клички вроде «стервятника», «навозного жука» или «дерьмового аспида»; а одна моя знакомая называла меня «своим псом», но отнюдь не в социальном контексте.
– Кротом, – говорю я.
– Почему?
– Они отлично умеют пробираться во всякие темные места.
– А зачем тебе пробираться во всякие темные места?
– Чтобы узнавать разные интересные вещи. Впрочем, кроты и еще кое-что умеют. – Я поднимаю руку, согнув пальцы, как когти. – Например, щекотать.
Но Ифа склоняет голову набок, как уменьшенная копия Холли:
– Если ты будешь меня щекотать, я описаюсь и тебе придется стирать мои трусы!
– Ладно, – пристыженно говорю я. – Вообще-то, кроты не щекочутся.
– Вот именно.
Она произносит это так по-взрослому, что мне становится страшно: книгу ее детства я пролистываю мгновенно, вместо того чтобы читать вдумчиво и неторопливо.
За пассажем над разорванным пакетом чипсов галдят чайки. Здоровенные такие сволочи. По центру пирса тянется ряд ларьков, лавчонок и магазинчиков. Я невольно обращаю внимание на идущую навстречу женщину, потому что вокруг нее все расплывается, как бы не в фокусе. Она примерно моих лет, довольно высокая, хотя и не чересчур. Светлые волосы слегка отливают золотом на солнце, бархатный костюм темно-зеленый, как кладбищенский мох, а солнечные очки цвета синего бутылочного стекла не выйдут из моды еще лет десять. Я тоже надеваю темные очки. Она привлекает внимание. Она невероятно привлекательная. Она явно не принадлежит к тому же классу, что и я; она вообще не принадлежит ни к какому классу; рядом с ней я выгляжу отщепенцем, чувствую, что изменяю Холли, но, боже мой, вы только посмотрите – изящная, гибкая, все понимающая, обласканная светом…
– Эдмунд Брубек? – произносят уста, пунцовые, как вино. – Неужели это вы? Даже не верится!
Я замираю. Такую красоту забыть невозможно. Откуда, скажите на милость, она меня знает и почему я этого не помню? Я снимаю темные очки и здороваюсь, вроде бы уверенно, нарочно тяну время, рассчитывая получить хоть какой-то намек. Английский для нее не родной. Легкий европейский акцент. Французский? Гибче, чем немецкий, но на итальянский не похож. Ни одна журналистка в мире не выглядит столь божественно. Может быть, это какая-то актриса или знаменитая модель, у которой я брал интервью много лет назад? Или чья-то статусная жена, встреченная на давней вечеринке? Или приятельница Шерон, приехавшая в Брайтон на свадьбу? Нет, надо же так лопухнуться!
Она по-прежнему улыбается:
– Я, кажется, поставила вас в тупик?
Неужели я краснею?
– Простите, но я… я не…
– Меня зовут Иммакюле Константен, я подруга Холли.
