– Д-да-да, – торопливо говорю я. – Иммакюле… да, конечно! – Мне откуда-то смутно помнится это имя. Я пожимаю ей руку и, неуклюже изображая «европейский» поцелуй, касаюсь щекой ее щеки. Кожа у нее гладкая, как мрамор, прохладная, не согретая солнцем. – Простите, но я… я только вчера вернулся из Ирака, и у меня в голове такая каша…
– Не надо передо мной извиняться, – говорит Иммакюле Константен. – Это совершенно естественно – слишком много новых лиц. Старые лица приходится забывать, чтобы освободить место для новых. Мы с Холли познакомились в Грейвзенде, но я оттуда уехала, когда ей было восемь лет. С тех пор мы с ней изредка встречаемся. Похоже, Вселенная решила, что между нами существует некая связь. А эта юная леди, должно быть, Ифа. – Она опускается на колено, заглядывает моей дочери в лицо. – Я права?
Ифа удивленно распахивает глаза, нерешительно кивает. Дора-путешественница, качнувшись, отворачивается.
– И сколько же тебе лет, Ифа Брубек? Семь? Восемь?
– Шесть, – говорит Ифа. – Мой день рождения первого декабря.
– Совсем взрослая! Значит, первого декабря? Надо же! – Иммакюле Константен декламирует загадочным мелодичным голосом: – «Холодней ночей не бывает в году. Долог был путь, наш путь в непогоду, в ветер, в буран, по темным дорогам, в самое сердце зимы».
Мимо проходят туристы, будто призраки, а может, призраки – мы сами.
– Сегодня в небе ни облачка, – говорит Ифа.
Иммакюле Константен глядит на нее:
– Твоя правда, Ифа Брубек! Скажи, на кого ты больше похожа: на маму или на папу?
Ифа закусывает губу, смотрит на меня.
Под нами гулко плещут волны, из пассажа доносится песня
– Ну, мне больше всего нравится фиолетовый, – говорит Ифа, – как маме. А папа все время читает всякие журналы, когда он дома, и я тоже много читаю. Особенно одну книжку – «Я люблю животных». А вот каким животным были бы вы?
– Фениксом, – изрекает Иммакюле Константен. – Тем самым фениксом. Как насчет невидимого глаза, Ифа Брубек? У тебя такого нет? Ты позволишь мне проверить?
– У мамочки синие глаза, – говорит Ифа, – а у папы карие, и у меня тоже карие.
– Нет, я не об этих глазах. – Она снимает странные синие очки. – Я имею в виду твой особый, невидимый глаз вот… тут.
Кончиками пальцев она касается правого виска Ифы, большим пальцем гладит ее по лбу чуть выше переносицы, и глубоко внутри, печенкой или чем-то там еще, я вдруг понимаю, что происходит нечто очень странное, нехорошее, неправильное, но ощущение исчезает, лишь только Иммакюле Константен улыбается мне своей сногсшибательной улыбкой. Она внимательно всматривается в то же место у меня на лбу, затем снова поворачивается к Ифе, морщится:
– Нет. – Она огорченно выпячивает картинные губы. – Какая жалость! А вот у твоего дяди невидимый глаз был просто великолепен, да и у мамы твоей он был очарователен, пока его не запечатал один злой волшебник.
– А что такое невидимый глаз? – спрашивает Ифа.
– Это не важно. – Иммакюле Константен встает.
– Вы приехали на свадьбу Шерон? – спрашиваю я.
Она снова надевает темные очки:
– Нет. Мне здесь делать больше нечего.
– Но… Вы же подруга Холли, верно? Неужели вы даже… – Я смотрю на нее и забываю, что именно хотел спросить.
– Желаю вам чудесного дня. – Она уходит к пассажу.
Мы с Ифой следим, как она, удаляясь, уменьшается.
– Пап, а кто эта дама? – спрашивает дочь.
Я спрашиваю дочь:
– Солнышко, а кто эта дама?
Ифа недоуменно моргает:
– Какая дама, папа?
Мы смотрим друг на друга; похоже, я что-то забыл.
Бумажник, телефон; Ифа; свадьба Шерон; Брайтонский пирс…
Нет, ничего я не забыл. Мы идем дальше.
Какая-то парочка целуется так самозабвенно, будто остального мира не существует.
– Фу! – восклицает Ифа, и они, услышав, косятся на нее и снова целуются взасос.
Да, мысленно советую я парню, наслаждайся вишней со сливками, потому что двадцать лет спустя все станет безвкусным. Он не обращает на меня никакого внимания. Ифа с интересом разглядывает изображение, намалеванное краской из баллончика на опущенной металлической створке жалюзи: некое подобие седобородого Мерлина с мультяшными глазами-спиралями в ореоле карт Таро, магических кристаллов и звездной пыли.
– Дви… дуит? – читает она имя.
– Дуайт.
– Дуайт… Сильвервинд. Про… прори… прорицатель. А это кто?
– Тот, кто утверждает, будто ему известно будущее.
– Класс! Папа, давай зайдем к нему.
– А зачем тебе прорицатель?
– Чтобы узнать, открою я свой центр спасения животных или нет.
– Ты же хотела танцевать, как Ангелина-балерина.
– Папа, это было давным-давно, когда я была маленькой.
– Понятно. Нет, к мистеру Сильвервинду мы не пойдем.
Раз, два, три – и на ее лице появляется фирменное насупленное выражение Сайксов.
– Почему?
– Во-первых, там закрыто. Во-вторых, к сожалению, на самом деле прорицатели не могут предсказать будущее. Они просто выдумывают всякие небылицы. Они…
