– Но я же знаю дорогу! Выйти из отеля, перейти по «зебре» улицу, потом сразу по пирсу – и все.
Ну просто мини-Холли!
– Будущее создаем мы сами, а не какой-то странный тип с выдуманным именем. А теперь, прошу тебя, дай мне поработать.
Она обнимает игрушечного песца. Я возвращаюсь к статье: «Моей первой мыслью было: „Я жив!“ А второй – „Ни в коем случае не вставай. Если обстреливают из гранатомета, то взрывы могут повториться“. Третьей…»
– Пап, а ты разве не хочешь узнать, что с тобой случится в будущем?
Несколько секунд я выдерживаю напряженное молчание.
– Нет.
– Почему?
– Потому что…
Вспоминаю загадочный Сценарий двоюродной бабушки Эйлиш, семью Насера, майора Хакенсака, жаркий летний день в 1984 году, узкую тропку в устье Темзы, себя на велосипеде, девушку в футболке с надписью «Quadrophenia» и в джинсах, таких же черных, как ее коротко остриженные волосы, спящую на галечном пляже, положив голову на спортивную сумку, внутренний голос, твердящий: «Проезжай, не останавливайся…» Но я все-таки остановился. Закрываю лэптоп, подхожу к кроватке Ифы, сбрасываю с ног туфли, ложусь рядом с дочкой.
– А если бы я узнал, что со мной, или, еще хуже, с мамой, или с тобой должно случиться что-то плохое, но не мог бы этого изменить? Нет уж, лучше ничего не знать заранее и просто… наслаждаться каждым солнечным деньком.
Ифа серьезно глядит на меня огромными глазами:
– А если бы ты мог это изменить?
Я собираю волосы у нее на макушке в некое подобие самурайского пучка.
– А если все-таки не мог бы, маленькая мисс Ананас?
– Эй, я никакой не… – она сладко зевает, – ананас! – Я тоже невольно зеваю, и она смеется: – Ага! Я и тебя заразила зевотой.
– Ну, тогда я тоже с тобой вздремну.
Это весьма кстати: Ифа часик поспит, а я минут через двадцать встану, послушаю последнее опровержение Рамсфелда, допишу статью и придумаю, как сказать Холли и Трусливому Льву, что в среду я должен быть в Каире.
– Спи, малышка, сладких снов, – повторяю я любимую присказку Холли, – не корми во сне клопов.
– Эд! Эд!
Мне снится, что Холли будит меня в гостиничном номере и глаза у нее ужасно испуганные, как у лошади, которую ведут на убой. Холли почему-то повторяет «Где Ифа?», но ведь Ифа здесь, спит у меня под боком. С силой тяжести что-то не так, ноги и руки слишком легкие, не слушаются, и я пытаюсь спросить: «В чем дело?», но Холли похожа на какую-то ненастоящую Холли.
– Эд, где Ифа?
– Здесь. – Я приподнимаю одеяло.
Под ним лежит игрушечный песец.
Разряд в двадцать тысяч вольт возвращает меня к действительности.
Так, только без паники.
– В туалете.
– Я только что проверила! Эд! Где она?
– Ифа? Выходи! Ифа, это уже не смешно!
Я встаю; под ногой скользит альманах «Спасение диких животных» за 2004 год, упавший на пол. Заглядываю в шкафы; в узкую, дюйма два, щель под кроватью; в туалет; в душевую кабинку. Мои кости превращаются в мягкий пластилин. Дочери нет.
– Она была здесь. Мы с ней уснули, буквально минуту назад.
Смотрю на часы в панели телевизора: 16:20! Охренеть! Бросаюсь к окну, будто… будто надеюсь увидеть ее внизу, среди воскресной толпы на набережной. Большим пальцем ноги ударяюсь обо что-то, боль высверливает дыру в памяти: Ифа спрашивала, где номер Дейва и Кэт, а потом – почему ей нельзя одной сходить к Дуайту Сильвервинду. Ищу сандалии Ифы. Их нет. Холли что-то говорит, но я напрочь забыл родной язык, слышу только невразумительный набор гласных и согласных; она умолкает, ждет ответа.
– Наверное, она пошла искать тебя или дедушку с бабушкой… Или… или все-таки сбежала на пирс, к прорицателю. Сходи в номер к родителям и попроси дежурного у стойки регистрации ни в коем случае не выпускать из гостиницы шестилетнюю девочку в… в… – ох, да во что же она одета? – в майке с зеброй. А я проверю на пирсе.
