В Хей-он-Уай валлийские боги дождя ссут на крыши, фестивальные павильоны и зонты и, разумеется, на Криспина Херши, который широким стремительным шагом идет по улице, журчащей водостоками, в книжный магазин «Старый кинотеатр», где пробирается в самое чрево заведения и там превращает в конфетти последний выпуск еженедельника «Пиккадилли ревью». И кем, позвольте спросить, мнит себя этот вонючий ректальный зонд по имени Ричард Чизмен, мерзкий толстяк, поперек себя шире, с жиденькой порослью лобковых волос на подбородке и необъятным задом, упакованным в вельветовые штаны? Закрываю глаза, но слова из рецензии Чизмена скользят перед внутренним взором бегущей строкой экстренной сводки новостей: «Я честно старался отыскать в долгожданном романе Криспина Херши хоть какие-то достоинства, дабы развеять ужасное ощущение, будто мне трепанируют череп». Как смеет этот надутый, обтруханный и обдристанный Мешкот писать такое после того, как усердно обхаживал меня на собраниях Королевского литературного общества? «Еще в Кембридже, зеленым юнцом, я ввязался в драку, защищая честь Херши и его ранний шедевр „Сушеные эмбрионы“, и с гордостью ношу на ухе шрам, полученный в этой драке». А кто дал Ричарду Чизмену блестящую рекомендацию для вступления в ПЕН-клуб? Я. Да, я! И чем он мне отплатил? «Короче говоря, если объявить роман „Эхо должно умереть“ произведением инфантильным, слюнявым и мертворожденным, то младенцы, слюнтяи и покойники глубоко оскорбятся и будут правы». Сопя и задыхаясь, я топчу останки растерзанного журнала…
Воистину, любезный читатель, впору разрыдаться. Как не раз заявлял Кингсли Эмис, дурная рецензия может испортить завтрак, но ни в коем случае не обед. Однако Кингсли Эмис жил в дотвиттерную эпоху, когда рецензенты читали произведения в гранках и мыслили самостоятельно. Теперь же они просто гуглят чужие отзывы, а поскольку Ричард Чизмен устроил моему новому роману настоящую резню бензопилой, то о моем творении прочтут следующее: «И все же что делает „Эхо должно умереть“ такой тухлой дохлятиной? Во-первых, Херши так старается избегать любых клише, что под его пером каждое предложение истерзано муками совести, как американский стукач-правдоруб. Во-вторых, второстепенная фантазийная сюжетная линия до тошноты противоречит претенциозно изложенной основной теме о судьбах мира. В-третьих, если героем своего опуса романист делает романиста, то это убедительно свидетельствует об истощении творческих пластов». Ричард Чизмен уже навесил на «Эхо должно умереть» ярлык «Забей меня!», причем именно сейчас, когда мне так необходимо коммерческое возрождение. Это в 90-е годы мой агент Хэл Гранди, прозванный Гиеной, выбивал для меня договор на пятьсот тысяч фунтов с той же легкостью, с какой выковыривал козявку из своего внушительного шнобеля. Теперь же наступило официальное Десятилетие смерти книги. А мне кровь из носу нужно платить сорок тысяч фунтов в год за обучение дочерей в частной школе, да и приобретение очаровательного
начало через 45 мин. о где же ты брат?
Гиены воют. Преставление продолжается.
Мейв Мунро, неизменная ведущая популярных литературно-искусствоведческих программ на канале Би-би-си-2, кивает помощнику режиссера, мол, пора начинать. За кулисами я, уже с прикрепленным микрофоном, жду выхода на сцену. Какая-то рекламная дева просматривает сообщения на мобильнике. Помреж просит меня проверить, выключен ли мой мобильник. Вытаскиваю телефон, обнаруживаю два новых сообщения: одно – уведомление от авиакомпании «Кантас» о накопленных воздушных милях, а второе – о графике вывоза мусора. А когда-то, в счастливую пору нашего супружества, миссис Зои Легранж-Херши перед моими выступлениями присылала мне эсэмэски типа «Задай им жару! Ты – гений», но теперь даже не спрашивает, в какую страну я еду. От девочек тоже ничего нет. Джуно наверняка зависла в соцсетях со школьными подружками – или с извращенцами, которые притворяются юными школьницами, – и увлеченно играет в «Туннельный город» или в очередное популярное приложение, а Анаис уткнулась в какую-нибудь книгу Майкла Морпурго. А я вот не пишу книг для детей и о детях, завязывающих тесную дружбу с животными. Почему? Да потому, что меня вот уже двадцать лет именуют «анфан-терибль[70] британской словесности». Если уж попал в издательскую обойму, то легче поменять тело, чем переключиться на другой литературный жанр.
В зале меркнет свет, на сцене вспыхивают софиты, и зрители умолкают. Телегеничное лицо Мейв Мунро сияет; по павильону разносится напевный оркнейский говорок:
