– Да, похоронили… останки. А я даже на похороны не мог пойти, слишком опасно. – В гостиничном коридоре звучит пьяный смех. Я умолкаю, жду, пока он не стихнет. – Ночью, в темноте, ничего не разберешь, а с восходом солнца мы и увидели… искореженные обломки машины террориста и «короллы» Насера… У входа в отель стоят такие кусты в кадках, фигурно подстриженные… Мистер Куфаджи их хранит как напоминание о цивилизованной эпохе. В общем, между этими кадками я заметил… оторванную ступню в парусиновой туфле. Ну да, в Руанде я видел вещи и похуже, да и любой солдат в Ираке сталкивается с таким по двадцать раз на дню. Но когда я узнал эту туфлю, туфлю Азиза, меня вывернуло наизнанку. – Держись, Эд, держись. – В тот день Насер записал на диктофон беседы с пациентами передвижного госпиталя недалеко от Фаллуджи и утром, как раз неделю назад, собирался приехать ко мне, помочь их расшифровать. А диктофон отдал для пущей сохранности. Мы попрощались. Я вошел в гостиницу. У Насера в машине зажигание то и дело барахлило, так что, возможно, Азиз вылез, чтобы подтолкнуть «короллу» или присоединить провод вспомогательного запуска. Террорист хотел прорваться в вестибюль, надеялся обрушить всю гостиницу. Может, ему это и удалось бы, взрыв был мощный, но заминированный автомобиль врезался в «короллу» и… – Да держись же ты! – О господи, у меня из носа слезы текут! Слушай, а чисто анатомически такое возможно? Ну и вот… дочери Насера остались без отца, потому что он отвез меня в гостиницу для иностранцев позже обычного, как раз в то время дня, когда любят устраивать теракты.
Из соседнего номера доносятся звуки голливудских космических битв.
Холли касается моей руки:
– Все не так просто, ты же знаешь. Ты сам мне об этом говорил, когда я винила себя за Джеко.
Ифа вздыхает во сне, будто забытая губная гармоника.
– Ну да, конечно, во всем виноваты одиннадцатое сентября, Буш с Блэром, воинствующий ислам, оккупация, выбор профессии, Олив Сан и ее «Подзорная труба», раздолбанная «королла», которая не желала заводиться, трагическое совпадение, и… ох, да там миллион всевозможных причин – но еще и я. Оба работали на Эда Брубека! Насеру надо было содержать семью. Они с Азизом оказались там из-за меня… – Я задыхаюсь, умолкаю, пробую успокоиться. – Для меня работа – наркотик. Когда я не работаю, жизнь кажется серой и скучной. То, на что намекал вчера Брендан, – чистая правда. Правда и ничего, кроме правды. Я… меня тянет в зону военных действий. И я не знаю, что с этим делать.
Холли чистит зубы, и полоса ванильного света падает на спящую Ифу. Вы только поглядите на эту умницу, красавицу и проказницу, не такую уж и маленькую, которую почти семь лет назад явила нам загадочная эхограмма. Помню, как мы сообщили эту новость друзьям и родственникам; как Сайксы обрадовались и понимающе переглянулись, когда Холли добавила: «Нет, мама, мы с Эдом не намерены вступать в законный брак. Сейчас тысяча девятьсот девяносто седьмой год, а не тысяча восемьсот девяносто седьмой»; как моя мать – у которой лейкемия уже взялась за костный мозг – воскликнула: «Ах, Эд!» – и разрыдалась, а я спросил: «Почему ты плачешь, мама?» – и она засмеялась: «Я и сама не знаю!», как постепенно набухал живот Холли, как вывернулся наружу пупок, как кто-то начал брыкаться внутри; как мы сидели в кафе «Спенс» в Стоук-Ньюингтоне и составляли список женских имен, потому что Холли точно знала, что родится девочка; как в иерусалимской командировке я волновался о лондонских скользких тротуарах и лондонских уличных грабителях; как ночью 30 ноября Холли крикнула мне из туалета: «Брубек, ищи свои ключи от машины!»; как мы примчались в родильное отделение, где боль, именуемая родовыми муками, живьем раздирала Холли на части; как стрелки часов крутились в шесть раз быстрее обычного, до тех пор, пока на руках у Холли не оказался какой-то влажно поблескивающий мутант, а она приговаривала: «Мы тебя очень ждали!»; как доктор Шамси, врач-пакистанец, настаивал: «Мистер Брубек, перерезайте пуповину, это ваша обязанность. Не нервничайте, в своих командировках вы еще и не того навидались»; как в маленькую палату в конце коридора принесли кружки чая с молоком и тарелку диетического печенья. Пока Ифа открывала для себя прелести материнской груди, мы с Холли вдруг сообразили, что зверски проголодались.
Наш самый первый семейный завтрак.
