Плешивый, сорокапятилетний, толстый и бородатый. Херши протискивается сквозь толпу и, как тисками, сжимает плечо критика:
– Подумать только, Ричард Чизмен! Ах ты старый волосатый педрила! Ну, как ты? Рассказывай!
Чизмен узнает меня и проливает коктейль.
– Какая жалость! – сочувственно восклицаю я. – Прямо на лиловые эспадрильи!
Чизмен улыбается, как человек, которому вот-вот свернут челюсть, – именно это я и мечтаю с ним проделать.
– Крисп!
Не смей называть меня Криспом, долбаный червяк!
– Стилет, который я собирался воткнуть тебе в мозжечок, конфисковали в Хитроу, так что не волнуйся. – Те, что считают себя вхожими в литературные круги, уже кружат возле нас, будто акулы у тонущего круизного лайнера. – Охохонюшки! – Я промакиваю руку Чизмена удачно подвернувшейся салфеткой. – Кстати, ты ведь написал гаденькую рецензию на мой последний роман. Написал ведь, правда?
Чизмен с застывшей улыбкой шипит сквозь зубы:
– Ну, как тебе сказать… – Он поднимает руки вверх, притворно сдаваясь. – Если честно, я уже совершенно не помню, что я там написал и кто из стажеров подправлял рецензию перед тем, как сдать в печать, но если я тебя чем-то обидел или задел, то прошу меня простить.
На этом можно и остановиться, но Судьба требует более эпического отмщения. А кто я такой, чтобы противостоять требованиям Судьбы? Я поворачиваюсь к собравшимся зевакам:
– Что ж, давайте поговорим начистоту. Когда появилась рецензия Ричарда на «Эхо должно умереть», меня спрашивали: «Каково вам это читать?» Сперва я отвечал: «А каково было бы вам, если бы вам в лицо плеснули кислотой?» Затем, впрочем, я задумался, какими мотивами руководствовался Ричард. Для менее значительного писателя мотивом стала бы зависть, но Ричард и сам – романист достаточно крупного калибра, так что мелочное злопыхательство тут ни при чем. Я уверен, что Ричард Чизмен всей душой любит литературу, а потому считает своим долгом говорить о ней правду – какой она ему самому представляется. И знаете, что я скажу? Браво, Ричард! Пусть ты и дал неверную оценку моему последнему роману, но именно ты, – я хлопаю его по плечу, прикрытому рубашкой с рюшами, – являешь собой истинный бастион защиты от вздымающейся все выше волны лизоблюдства в среде литературной критики. И – заявляю это при свидетелях! – в моей душе нет ни грамма враждебности по отношению к моему другу Ричарду Чизмену. Особенно если он быстренько принесет нам обоим по большому мохито! Ну-ка,
Улыбки! Аплодисменты! Мы с Чизменом обмениваемся ублюдочным подобием цивильного рукопожатия и «дай пять».
– Ты меня тоже неслабо приложил в Хей-он-Уай, Крисп. – На его лбу блестит испарина. – Ну, когда обозвал завистливой феечкой. Ладно, я схожу за мохито.
– Я буду на балконе, – говорю я, – там прохладнее.
Меня мгновенно обступают какие-то ничтожества, всерьез полагающие, что я дам себе труд запомнить их имена и лица. Все восхваляют мое благородство и великодушие. Я благородно и великодушно принимаю похвалу. Сообщение о нравственном превосходстве Криспина Херши стремительно разлетится по «Твиттеру», а значит, станет правдой. Через балконную дверь с дальнего конца площади доносится крик Деймона Макниша: «Te amo, Cartagena!»[77]
Наконец на бис исполнена последняя композиция; VIP-персон и писателей рассаживают в двадцать бронированных полноприводных лимузинов и везут на президентскую виллу. Вой полицейских сирен сметает с улиц машины и пешеходов, огни светофоров остаются без внимания, и мы несемся по ночной Картахене. Мне в попутчики достаются драматург из Бутана, не говорящий по-английски, и пара болгарских кинорежиссеров, обменивающихся какими-то гнусными, но смешными лимериками на родном языке. Сквозь затемненные стекла лимузина гляжу на ночной рынок, анархического вида автобусную станцию, многоквартирные дома в пятнах пота, какие-то забегаловки, на уличных торговцев с худощавыми обнаженными торсами и лотками сигарет, подвешенными к шейным ремешкам. Международный капитализм не проявляет милости к этим людям с невозмутимыми лицами. Интересно, что думают о нас колумбийские пролетарии? Где они ночуют, что едят, о чем мечтают? Каждый из бронированных, изготовленных в Америке лимузинов стоит гораздо больше, чем уличный торговец заработает за всю свою жизнь. Не знаю. Если пятидесятилетнего британского романиста, слабака и коротышку, выбросят на обочину в одном из бедняцких районов Картахены, то я ему не завидую.
