Голова вжата в перегной. Я хриплю, дрожа и постанывая; боль понемногу стихает. Поднимаю взгляд. Хьюго Лэм похож на мальчишку, отрывающего ножки пауку: на лице – легкая заинтересованность и зловещая ухмылка. Безумную боль во всем теле можно объяснить применением электрошокера, но чем объяснить десять футов над землей? Некий атавистический инстинкт усмиряет мое любопытство; надо убраться подальше от этого типа. Я обоссался, но сейчас меня это не волнует. Ноги не двигаются, а в ушах стоит далекий вой: «И не будешь ты ходить!», но я не хочу его слушать, не могу, не смею. Отползаю назад, приподнимаюсь, опираясь на огромный пень. Хьюго Лэм шевелит пальцами, и ноги подо мной подламываются. На этот раз боли нет. Хуже всего то, что вообще ничего нет. Ниже пояса я ничего не чувствую. Притрагиваюсь к бедру, надавливаю на него пальцами. Бедро ничего не ощущает. Хьюго Лэм подходит ближе – я сжимаюсь в комок – и усаживается на пень:
– Без ног как без рук. Хотите получить их обратно?
Мой голос предательски дрожит.
– Кто вы?
– Весьма опасный тип, как видите. А вот эти милашки вам знакомы. – Он достает из кармана моментальную фотографию – мы с Анаис и Джуно, – которую я потерял пару дней назад. – Честные ответы на мои вопросы гарантируют девочкам те же шансы прожить долгую счастливую жизнь, что и прочим ученицам утремонтского лицея.
Этот смазливый юнец – какой-то кошмар, как в дурном кислотном приходе. Разумеется, фотографию он украл, но как и когда, понять невозможно. Я киваю.
– Что ж, приступим. Кто для Холли Сайкс дороже всех на свете?
– Ее дочь, – хрипло отвечаю я. – Ифа. Это ни для кого не секрет.
– Хорошо. Вы с Холли любовники?
– Нет. Нет, что вы. Мы просто друзья. Честное слово.
– Гм, дружба с женщиной… Вам это свойственно, мистер Херши?
– Пожалуй, нет. Но с Холли все обстоит именно так.
– Упоминала ли Холли некую Эстер Литтл?
Я сглатываю, мотаю головой:
– Нет.
– Подумайте хорошенько: Эстер Литтл.
Я задумываюсь, пытаюсь вспомнить.
– Нет, это имя мне не знакомо. Честное слово, – цепенея от страха, говорю я.
– Что рассказывала вам Холли о своих когнитивных талантах?
– Только то, что описано в ее книге «Радиолюди».
– Да, на редкость увлекательное чтиво. Вы когда-нибудь были свидетелем того, как ее устами вещают эти голоса? – Хьюго Лэм замечает мою заминку. – Не вынуждайте меня считать до пяти, я не дознаватель в третьесортном фильме. Все ваши поклонники прекрасно знают, что вы ненавидите клише.
Провал становится глубже, над ним склоняются деревья.
– Два года назад на острове Роттнест, близ Перта, Холли упала в обморок, а потом заговорила странным голосом. Я решил, что это припадок эпилепсии, но она… сперва рассказывала, как страдали на этом острове каторжники, а потом вдруг… перешла на язык австралийских аборигенов и… и это, собственно, все. Она рассадила себе голову. А потом пришла в себя.
Хьюго Лэм барабанит пальцами по фотографии. Какая-то часть меня, еще способная анализировать происходящее, невольно отмечает, что с моложавого лица напряженно и внимательно глядят очень древние глаза.
– А как же Часовня Мрака?
– Часовня чего?
– Анахореты? Слепой Катар? Черное Вино?
– Впервые слышу. Честное слово.
Он продолжает постукивать по фотографии:
– Что для вас значит слово «хорология»?
У меня возникает ощущение, что я – участник какой-то зловещей викторины в пабе.
– Хорология? Это наука об измерении времени. Или нечто, связанное с часами и часовыми механизмами.
Он склоняется надо мной: я чувствую себя микробом на предметном стекле микроскопа.
– Что вам известно о Маринусе?
И я, как гнусный предатель, в надежде спасти дочерей, рассказываю своему таинственному мучителю, что Маринус был детским врачом-психиатром в больнице на Грейт Ормонд-стрит.
– Холли упоминает о нем в своей книге.
– За время вашего знакомства они с Маринусом встречались?
Я мотаю головой:
– Он уже глубокий старик. Если еще не умер.
Краем уха слышу женский смех. Или мне чудится?
– Что такое звезда Риги? – Хьюго Лэм пристально смотрит на меня.
– Рига – столица Эстонии. Нет, Латвии. Или Литвы? Я точно не помню. В общем, столица какой-то из балтийских стран.
Хьюго Лэм окидывает меня оценивающим взглядом:
– Мы закончили.
– Я вам рассказал всю правду! Честное слово. Не троньте моих детей!
Он спрыгивает с замшелого валуна и уходит, бросив напоследок:
– Если папочка Джуно и Анаис – честный человек, то им нечего бояться.
– Вы… вы… вы меня отпускаете? – Я ощупываю ноги – чувствительность к ним так и не вернулась. – Эй! Верните мне ноги! Прошу вас!
– А, чуть не забыл. – Хьюго Лэм оборачивается. – Между прочим, мистер Херши, реакция критиков на ваш роман «Эхо должно умереть» была вопиющей несправедливостью. Но, должен заметить, вы лихо отымели Ричарда Чизмена. – Лэм кривит губы в заговорщицкой улыбке. – Он никогда ни о чем не догадается, если, конечно, кто-нибудь ему не подскажет. А со штанами неловко вышло, ничего не поделаешь. В общем, на последней развилке сворачивайте налево, выйдете к парковке. Это вы запомните. Все остальное я подредактирую. Готовы?
