Спускаюсь по лестнице, уступаю дорогу веренице тинейджеров. Интересно, а на какие школьные экскурсии ходят в Монреале Джуно и Анаис? Жаль, что я ничего об этом не знаю. Плохо быть отцом на расстоянии и лишь время от времени. А эти исландские дети XXI века, подключенные к наушникам, излучают нордическую уверенность в себе и ощущение полного благополучия; даже парочка афроисландцев и девочка в мусульманском платке. Год их рождения начинается с цифры 2; проставляя его в онлайновых анкетах, окошечко с цифрами приходится сдвигать меньше чем на дюйм. От них пахнет кондиционерами для волос и кондиционерами для белья. Их совесть безупречна, как новехонькие автомобили в торговом салоне; всем им суждено выйти на мировую арену, чтобы бросить вызов нам, старперам, а потом, обставив стариков по всем статьям, снисходительно отправить их на пенсию, как и мы поступали в ту пору, когда были красивыми и молодыми. Учитель замыкает цепочку своих подопечных, улыбается мне, а у него за спиной над лестницей виднеется зеркало в изящной раме. Из глубокого сумрака зеркального колодца на меня глядит осунувшееся подобие Энтони Херши. Ничего себе! Мой метаморфоз завершен – я превратился в отца. Неужели какой-то злой дух, порождение Аусбирги, высосал из меня остатки молодости? Поредевшая шевелюра, несвежая кожа, воспаленные глаза; на шее, как у индюка, болтаются дряблые складки… Призываю себе в утешение слова Рабиндраната Тагора: «Юность – скакун, а зрелость – колесничий». Старческие отцовские губы кривятся в ухмылке и произносят: «Вот только я колесничего не вижу. Вижу захолустного университетского преподавателя социологии, узнавшего, что его кафедра расформирована, поскольку никто, кроме будущих преподавателей социологии, социологию больше не изучает. Ты смешон, мой мальчик. Слышишь меня? Ты просто смешон».
Лучшая пора моей жизни уходит, прошла, пролетела…
Бреду к «мицубиси», оставленному на крошечной парковке Глюфрастейна, смотрю на часы в телефоне и вижу сообщение от Кармен Салват. Совсем не такое, как хотелось бы.
здравствуй криспин нам нужно поговорить. х твой друг к.
Вздыхаю. Она меня бросила, и я все еще зализываю душевные раны, худо-бедно справляюсь с разочарованием. Мне не хочется опять со всем этим разбираться, пересматривать свое отношение. Мы усваиваем свои эмоции, а скорбь разлуки – вовсе не та эмоция, которую мне хочется усвоить. «Твой друг» в сообщении Кармен означает «не жди, что мы снова будем вместе». А «здравствуй» вместо обычного «привет» – словесный эквивалент холодного воздушного поцелуя, а не сердечных объятий.
не сейчас если можно. Мне все еще больно, и боль мне прискучила. Не обижайся и береги себя. К.
Отправляю сообщение и сразу же жалею, потому что в нем слишком явственно сквозит обида и жалость к себе любимому. Шум реки действует на нервы: как Лакснесс ухитрялся тут работать? Тяжелые тучи в небе полнятся свинцом, а не безмятежными дзенскими сумерками. Хитросплетение смыслов дряхлеющего дня складывается в кроссворд, который не вдохновляет, а подавляет, потому что мне его не разгадать. Мне далеко до Халлдора Лакснесса. Мне далеко до Криспина Херши в молодые годы. Я такой же далекий от совершенства дерьмовый папаша, как и мой собственный отец, только его фильмы переживут мои перехваленные романы. Одежда измята. Лекция начнется в половине восьмого. Не хочу, чтобы бывшая возлюбленная-испанка бередила мне едва зажившую сердечную рану.
Нет. Никаких разговоров. Я выключаю телефон.
