Семен тоже покосился – сперва вправо, потом влево. Голые электрические лампочки, подвешенные высоко над головами, бесчеловечно освещали металлические стены твиндека и ступеньки железных лестниц, упирающихся в задраенные наглухо люки. Издалека, из-под единственного незадраенного иллюминатора кто-то дружелюбно помахал рукой.
– Слышь, Маша, – уважительно сказал Шнырь. – Ты от души кушай сало. Ты в теле должен оставаться. Ты с уважением отнесись. Дядя Костя полненьких любит.
З/к с ужасом отшатнулись от Семена.
Даже Джабраил отшатнулся. А Семен соображал.
Значит так, быстро соображал он. Дело швах. Пришибить Шныря не трудно. Но шнырь – он и есть шнырь, он – мелочь пузатая, он микроб, ничто, пустой звук, нет вообще такого на свете. Поддать ногой под зад, пусть с визгом катится по рубчатому железному полу прямо до Нарыма.
Семен и поддал. От всей души.
Увидев завывшего, покатившегося по рубчатому железному полу Шныря, мрачная толпа з/к панически отхлынула – глубже, в самую темную, переполненную людьми часть твиндека.
– Вот теперь кранты нам, – печально покачал головой ученый горец. – Не успею я завершить свою физическую теорию. А я ведь, Семен, даже тебе не все рассказал.
– Это почему же нам кранты?
– Не сейчас, так ночью зарежут нас.
– А мы с тобой дежурить будем по очереди.
– Нас только двое, не потянем, рано или поздно уснем, – покачал седой головой умный ученый горец. – А их посмотри тут сколько!
– Почему Шнырь Машей меня назвал?
– Это не он. Он только повторил. Это дядя Костя тебя так назвал. Он вор в законе, я слышал. Нравится ему имя Маша, наверное, в бане видел тебя.
И объяснил, поморгав смутившимися глазами:
– Баба на спине у тебя красивая.
– Ну и что?
Джабраил горько усмехнулся:
– Как это что? Дядя Костя любит красивых баб. Накинут на тебя сверху одеяло, в темноте не видно, ты это или там правда египтянка. Маша она и есть Маша. Хоть в Египте, хоть в Соловках. А потом зарежут. Правда, – покачал головой Джабраил, – первым меня зарежут.
– Почему тебя?
– Ты же – Маша.
Семен рванул на себя Джабраила.
Старенькая рубашка на ученом горце лопнула.
Красными, будто отмороженными, руками он испуганно прикрыл седую голову, но удара не последовало.
– Ты не сердись, – зашептал Джабраил, поняв, что бить его не будут. – Я тебе правду говорю. Нет выхода. Нам хана, мы дядю Костю обидели. Охрана вмешиваться не станет, им на это наплевать. А эти… – кивнул он на толпу испуганных зэков. – Эти нам в принципе не помощники…
Семен затравленно огляделся.
В пронзительном свете лампочек копошилась серая, как тьма, толпа.
Добрую треть твиндека занимали урки, на остальном пространстве теснились все остальные, как в муравейнике, кое-где даже по двое на одних шконках. Никто не знал, почему они здесь. Испуганные люди чесались, зевали, с шипом портили воздух, изрыгали проклятия. Им было тесно.
А урки расположились свободно.
Насытившись, они свободно, как свободные люди, возлегли на свободных шконках под открытым иллюминатором. Закурчавились над ними свободные ленивые облачка махорочного дыма. Несчастный Шнырь, жалостливо подползший к ногам дяди Кости, тихонечко подвывал, на него никто не обращал внимания. Неизвестно, о чем там урки негромко переговаривались. «Гудок мешаный», – донеслось презрительное до Семена. Но, судя по всему, дядя Костя развитие дел не торопил.
Да и не будет он торопиться, дошло до Семена.
До устья Оби, а тем более Енисея пароход будет двигаться месяца два.
Чтобы заполучить Машу, причем так, чтобы эта Маша пришла в руки сама, добровольно, ничем не порченная, дядя Костя не пожалеет сала и времени. Посадить на нож – дело быстрое и нехитрое. Это ученого горца можно в любой момент посадить на нож, а Машу… Зачем? Нравится дяде Косте Маша. Джабраила, пожалуй, даже обязательно посадят на нож. И скоро. Пускай одна поскучает Маша. Дядя Костя взаимную сладость любит.
Скотина, выругался Семен, вспомнив Дэдо.
И еще раз оглядел испуганно жавшуюся к стенам толпу.
Кто был в телогрейке, кто в плаще, кто в отрепьях былого выходного костюма, а кто так просто в потрепанной шинели. Жались испуганно к железным стенам сломанные железными следователями бывшие торговцы, офицеры и кулаки. Купцы и служащие Керенского жались к холодным железным стенам. Подрядчики и единоличники, шпионы всех мастей и шахтовладельцы, героические командиры Гражданской войны, ударники труда и сектанты, бывшие урядники и жандармы, городовые, участники и жертвы еврейских погромов, философы, бывшие анархисты, бывшие казаки, шляпниковцы, эсеры, коммунисты, изгнанные из партии за исполнение религиозного культа, умные люди и тупицы, монахи и колчаковцы, кустари-одиночки, несчастные родственники проживающих в Польше и в Америке злостных эмигрантов, троцкисты и прочее отребье, не желающее работать на счастье диктатуры пролетариата. Совсем недавно они ползали по всяким окраинам, как тихие черви, таились, шустрили потихонечку на маленьких кирпичных заводиках, а теперь их всех взяли и высыпали, как грязный песок, в трюмный твиндек неизвестного парохода.
И правильно, подумал Семен.
Без них страна чище.
