– Ты прав! – Он восхищенно моргнул, но тут же нахмурился, полез в карман. – Ты напрасно ждешь хороших рецензий, Хвощинский. Не будет тебе хороших рецензий.
Провидец. Номер в гостинице он мог, конечно, снять и вслепую, черт с ним, но откуда ему было знать, что я действительно жду рецензий?
– Книгу читал?
– С ума сошел! Время тратить. – Юренев рылся в карманах своего измятого пиджака. – Где зажигалка? Я твои романы и раньше читать не мог. – Это он врал, набивая себе цену, к чему-то меня готовил. – Где зажигалка?.. В буфете оставил!.. Роджер подарил, а я оставил. У них там, в Колумбии, мафия. Спички где? – рявкнул он на меня. – Тебе платят за твои романы? Где спички?
Он обхлопал карманы, заглянул зачем-то под стол, перевернул серый пакет, так и валявшийся на тумбочке. От толчка дверца тумбочки распахнулась, и Юренев узрел припрятанную там бутылку «Тбилиси».
– Ну вот! – восхищенно выдохнул он, будто искал именно бутылку. И выставил ее на стол. – К такому коньяку… – Он жадно потянул носом. – Лимончик! – Он даже огляделся, будто пытаясь понять, где я прячу лимон. – А хороших рецензий не жди. Будут тебе рецензии, Хвощинский, но лучше бы их и не было!
– Ты еще не академик?
Он вдруг заколыхался, как спрут:
– Академик? Зачем? Спички где? – Спички явно интересовали его больше, чем ученые звания. – Ну, Бабилон. Писатель без спичек!
Он нашел пустую коробку и разочарованно раздавил ее в огромной ладони.
Скорее машинально, я тоже полез в карман, но там ничего, конечно, не оказалось. Лишь в нагрудном пальцы мне обожгла копейка.
– Нет спичек. Кончились.
– Бабилон! – мое сообщение изумило Юренева. – Ты же толстые романы печатаешь.
– Оплачивают их не спичками.
– Да ну? – Он пораженно уставился на меня, он не мог этому поверить, он меня жалел. – В буфете надо было стащить. Были в буфете спички.
– Что за страсть хапать чужое?
– Чужое? Какое чужое? Нет ничего чужого, Хвощинский.
– А что есть?
– Неупорядоченное множество случайностей. – Он изумленно моргнул. – Ни больше ни меньше. Так что лавируй – не то жизнь уйдет.
Я снова сунул пальцы в нагрудный кармашек.
Копейку, что так обожгла меня, вручил мне два года назад Юренев. Правда, уже не на Алтае, а в Городке. И даже не в Городке, а на железнодорожном вокзале. Я уезжал один, ночью, я никого не хотел видеть, ни Ию, ни Козмина, ни Юренева, но именно Юренев все-таки отыскал меня на вокзале. Небритый и злой.
– Что? Бежишь?
Я кивнул:
– Бегу.
– Надолго бежишь?
Я кивнул:
– Надолго.
– Тогда катись!
Он выругался и что-то сунул мне в руку.
Копейка…
– За какие заслуги?
– Это ты у Ии спроси.
– У Ии?
– У нее, у нее, придурок.
Интересно, помнил он это?
Я с трудом отмахивался от вдруг всплывшего в памяти: ночь, чужой вокзал… и настоящая грусть… цыганка бормочет рядом… Юренев…
Но ведь он все-таки появился…
– Ну, Бабилон! Где спички?
Все это время серый скучный пакет незаметно валялся на тумбочке. Ни я, ни Юренев его просто не замечали. Спирт ли подействовал, а может, ночное смутное состояние, но мы оба впали в болтливость. При этом я искренне презирал себя за беспринципность, что же касается Юренева, то он только все больше распалялся. А небо меж тем светлело, какая-то птаха за окном пискнула, тень мелькнула.
Может, мышь. Они тоже летают.
Юренев, рыча, снова искал спички, ни к кому, даже к колумбийцу, идти он не хотел. Я, ворочаясь, следя за ним беспокойно, спрашивал. Меня многое интересовало. Со стороны все наши действия могли казаться бессмысленными, но остановиться мы уже не могли.
– Ты исторические романы пишешь! – рычал Юренев. – Где спички?
– Мне Андрей Михайлович всегда говорил, ты плохо кончишь, – отругивался я. – Я звоню, а мне дают какой-то дурацкий телефон. Ноль шесть, ноль шесть. Зачем мне твой телефон?
– Я этих спичек могу припереть хоть ящик. Зажигалку оставил. Всех перебужу!
– Мне-то что, меня ты уже разбудил. Я из-за тебя никому не могу дозвониться.
– Зато ты у Козмина вечно ходил в любимчиках? Ынкы! – рычал Юренев.
«В любимчиках…» Может, мне показалось – скорее всего, показалось, – но в мощном рыке Юренева вдруг прозвучала какая-то странная нота, будто в мощном многоголосье я нечаянно тронул не ту струну.
– Ты международные конференции проводишь, – лениво отругивался я. – Толстомордый швейцар трепещет при одном твоем виде. Вот говоришь по-чукотски. Почему по-чукотски? Договор подписал с чукчами? Совместная тема?
Я ничуть не боялся обидеть Юренева, мне даже хотелось его обидеть, но слова от Юренева отскакивали как от скалы. Он гудел как динамо-машина, он раздувал грудь. «Оля была здесь».
– Гошу помнишь? Поротова помнишь? – рычал он, обнажая на удивление ровные зубы. – Вот Гоше будут рецензии, он никого своими книгами не задевает.
Изумленно моргнув, Юренев вдруг повел нараспев, явно подражая голосу неизвестного мне Гоши Поротова:
– «Только снова заалеет зорька на востоке, раздаются крики уток на речной протоке: ахама, хама, хама, ик, ик, ик!» С ума сойти, Хвощинский, как хорошо! А ты Гошу не помнишь. У него, помню, зажигалка была, такая – из охотничьего патрона.
Я перебивал Юренева:
