Он меня узнал. Правда, не выразил ни удовольствия, ни восхищения, как это было сегодня ночью. Напротив, тряхнул недовольно седыми кудрями.
– По утрам не звони, – сказал он незнакомым бесцветным голосом. – Не принято мне звонить по утрам.
Он так и сказал: не принято. Это меня взбесило.
– Это мне не указ.
– Да ну? – Он нисколько не удивился моей вспышке.
– Почему ты ничего мне не сказал о Козмине?
– А ты спрашивал? – Юренев медленно, нагло, как-то бесцеремонно осмотрел меня. Сандалии, брюки, расстегнутую на груди рубашку – ничто, наверное, не осталось не замеченным. – Ты мою настойку жрал на орешках, потом коньяк. Тебе, кстати, нельзя пить так много, вид у тебя помятый.
Результаты осмотра Юренева явно не удовлетворили. Он продолжал исследовать меня, как афишную тумбу:
– Позвони Козмину сам.
– Я звонил.
– И что? – спросил он без всякого интереса.
– Отправляют к доктору Юреневу.
– Ну и позвонил бы ему.
Я остолбенел:
– Брось издеваться. Что с Андреем Михайловичем?
– Ахама, хама, хама. – Юренев снова погрузился в свои мысли. Потом вздохнул, неопределенно отмахнулся. – Завтра.
– Что завтра? – не понял я.
– А черт его знает. – Юренев даже объяснений не хотел искать. – Ну, послезавтра. Так удобнее.
– Для кого?
– Для меня, конечно. – Он снова очнулся, снова оценивающе, беззастенчиво осмотрел меня. – У тебя плечо не болит?
– С чего ему болеть?
– А оно у тебя немного опущено. Почему? Зачем ты его так держишь? Оно у тебя всегда так опущено? – Он явно заинтересовался этим, его глаза ожили, влажно сверкнули. – Я знаю. Это демон на твоем плече топчется. Примостился и топчется. Сколько помню тебя, он всегда на твоем плече топтался.
– Какой еще демон? – Он окончательно сбил меня с толку.
– Сократовский, конечно. Какой! Помнишь, Сократ часто ссылался на демона? Как правило, демон сидел на плече своего хозяина и запрещал ему поступать иначе, как он поступал. Только запрещал, но никогда не возбранял. Только запрещал, понимаешь? Ты тоже у нас всегда этим отличался. Козмин тебя за то и ценил.
Он снова задумался. Даже не задумался, а впал в задумчивость. Было ясно, я его сейчас не интересовал. Он напал на какую-то мысль. Тем же бесцветным, незнакомым мне голосом он спросил:
– Хвощинский, почему люди вранливы? Почему ты вранлив, и Гомес, и буфетчица, и Козмин? Ну – ладно, буфетчице торговать надо, ей нельзя без обмана, – но зачем вранливость писателям? У нас тут один поэт все ратует за спасение российского генофонда, а сам, во-первых, из тюрков, во-вторых, импотент. Может, вы вранливы потому, что полностью завязаны на прошлое? Врешь, врешь, а это опасно. Когда постоянно врешь, это становится образом мышления. Что вам всем в прошлом, Хвощинский, почему вы не думаете о будущем? Вот ты несколько лет жизни убил на роман о землепроходцах – зачем? Они же вымерли, их давно нет, даже памяти о них не осталось, одни легенды, вранье, а ты еще прибавляешь вранья. Зачем? – Он нехорошо, быстро ухмыльнулся. – А еще ждешь нормальных рецензий. Почему вы не думаете о будущем, Хвощинский? Почему ты сам ничего не напишешь о будущем? «Чем сидеть, горевать, лучше петь и плясать» – так, что ли? Гоша Поротов отличный был человек, но тоже вранлив. «Бубен есть, ноги есть». Неужто этого достаточно? Пиши о будущем, Хвощинский. Когда пишешь о будущем, меньше врешь.
И моргнул изумленно, знакомо, разбуженно.
И, махнув рукой, двинулся, не спеша, вниз по проспекту.
Мне даже о фотографиях не захотелось ему сообщать.
Демон Сократа…
Я спускался по рябиновой аллее к речке, мне хотелось прямо сейчас побывать в знакомом овраге. Не знаю почему, но я хотел побывать там именно сейчас – ни позже, ни раньше.
Демон Сократа…
«Учи чукотский язык».
Юренев нисколько не изменился.
И эта дежурная с ее вздорным рассказом о муже, отморозившем в бане пальцы.
«Пиши о будущем». Чокнутый Козмин. Весь мир вокруг Юренева, как всегда, перевернут с ног на голову.
Демон Сократа…
Какие еще там были?
Ну да, лапласовский. Этот умный, въедливый. По мгновенным скоростям и сегодняшним положениям атомов мог абсолютно точно предсказать все будущие состояния Вселенной. Завидное существо. Провидец.
Затем максвелловский. Этот – трудяга. Работал себе заслоночкой: этот атом впущу, а этот не пущу. Распихивал туда-сюда атомы: здесь тебе вакуум, тут избыточная плотность, здесь тебе холодно, там чудовищный жар. Романтик, в принципе. Сократовскому до него далеко.
Я усмехнулся: плечо оттоптано.
Но может, Козмин и впрямь ценил меня за мои вечные сомнения: а следует ли это делать? И еще за то, что принятых решений я не менял.
«Завтра…» На Алтае Юренев вел себя столь же бесцеремонно.
Случались дни, когда Юренев срывался. Что-то у него с НУС не ладилось.
Злой, он вылезал из своего фургона и часами сидел над подробными топографическими картами Алтая. Орал на обленившихся шоферов, грубо обрывал Ию. Ия терпела, и мне показывала знаками: терпи. Терпение Ии бесило меня.
Однажды Юренев растолкал меня ночью.
– Что такое?
Лагерь был погружен во тьму, под кухонным тентом при свете одинокой лампочки Ия паковала рюкзак.
