Потому что Чезаре очень не хотелось отказываться от первоначального замысла. Похитителем книги должны считать Дорадо! Почему? Потому что только это гарантирует Кодацци спокойную жизнь, ибо, если китайцы и вудуисты узнают, что он их предал, они не успокоятся, пока не отомстят. Если же выяснится, что книгу действительно взял другой dd, они забудут о Кодацци и начнут прорабатывать Дорадо, который… Который должен исчезнуть сразу после аукциона. Именно исчезнуть: ни у китайцев, ни у вудуистов, ни у арабов не должно быть доказательств его смерти. В этом случае проигравшие подумают, что Вима спрятал победитель аукциона, а победитель, в свою очередь, решит, что dd оказался чрезвычайно ловок.
И круг замкнется.
«Стоит ли отказываться от плана после первой же осечки?»
Все зависит от того, насколько она серьезна и к каким последствиям способна привести. А понять это можно, только получив более полную информацию. И тогда уже делать выводы: продолжать игру или воспользоваться новым планом, появившимся после того, как Чезаре пролистал похищенную книгу. Планом, основой которому послужили два обгоревших листочка, вложенные Урзаком в книгу, а теперь переместившиеся в тонкую металлическую папку, покоящуюся на дне дорожной сумки. Два листочка, в ценности которых Кодацци не сомневался. Другое дело, что доставать их пока рано.
«Надо ждать…»
То ли Европол действительно был насквозь прогнившей структурой, то ли подсуетился не желающий затягивать дело Кодацци, но факт оставался фактом: в течение двух часов Дорадо позвонили еще три покупателя. В отличие от арабов, они не угрожали, а говорили с Вимом сухо и спокойно, по-деловому.
«Сколько вы хотите?»
«Книгу получит тот, кто больше заплатит».
«Когда мы должны дать предложение?»
«О времени аукциона я сообщу дополнительно. Готовьтесь».
Прикидывайте, сколько вы готовы заплатить за обладание раритетом. Советуйтесь с начальством, обдумывайте…
Кодацци говорил, что аукцион следует провести как можно быстрее, но Вим не торопился: ему нужно было время, чтобы найти способ спастись.
Франкфуртский район Zwielichtsviertel являлся аналогом московского Болота: смешанная зона, в которой более-менее мирно уживались представители всех населяющих Анклав этнических групп. Кальянные рядом с пиццерией, китайская речь из открытых мобилей и смеющиеся индусы на лавочках, рисованные вывески на немецком и неоновые иероглифы. В маленьких заведениях продавали все, начиная от зажигалок и заканчивая наркотиками и краденым оружием, а больших магазинов в Zwielichtsviertel отродясь не водилось — район считался небезопасным, и поэтому владельцы транснациональных розничных сетей его избегали. И еще в Zwielichtsviertel не было храмов. Никаких. Ни церквей, ни мечетей, ни пагод. Хочешь помолиться — отправляйся на территорию единоверцев и молись. А здесь не надо. Здесь территория всех богов. Или наоборот: территория, свободная от богов. Как хочешь, так и называй.
Храмы — лишний повод для недоразумений, а потому в Zwielichtsviertel решили от них отказаться.
— Давно не виделись!
Парень, открывший Дорадо дверь, был невысок ростом, довольно молод, но уже начал расплываться: искусственный шелк рубашки подчеркивал лишние складки на боках и выделял округлившийся живот, казавшийся еще большим на фоне впалой груди. Ремень, что поддерживал брюки, был застегнут отнюдь не на последнюю дырочку.
— Три месяца.
— Четыре.
— Правильно, — кивнул Вим, быстро проведя в уме нехитрые подсчеты. — Четыре.
— У меня память, словно у машины, — похвастался Свистун и заливисто расхохотался, обдав гостя тяжелым запахом соевого пива — судя по всему, он только что принял пару банок дешевого пойла. — Ты же знаешь.
— Лишний раз в этом убедился, — улыбнулся Дорадо и тут же насторожился: из глубины квартиры послышался ленивый женский голос.
— Кто притащился?
— Это ко мне, — отмахнулся парень.
— Подружка? — негромко спросил Вим.
— Не волнуйся, Дитер, Чика нормальная метелка и в курсе моего бизнеса.
В этом доме Дорадо знали как Дитера. Просто Дитера — человека без фамилии и без прошлого. Вим был знаком со Свистуном шесть лет, но это ведь не повод для откровений, правда? Как говорится, меньше знаешь, дольше живешь.
— Можно войти?
— Давай.
