— Какой ты! — немного рассердился Федя. — Хотя бы понарошку сразу не нашел!
Играют в прятки Федя и Мишка и совсем не знают, что за ними из окна следят Давид Семенович, дядя Петя и Федин отец Дмитрий Иванович. Смотрят и решают их судьбу.
— Недели две нам на подготовку, значит? — спрашивает Дмитрий Иванович.
— Пока так. — Дядя Петя задумался. Есть у него такая привычка — задумываться. — А там, может, сократят. Сам понимаешь…
— Сократят! — Давид Семенович решил было пропеть: «Я люблю вас, Ольга», но понял, что момент неподходящий, и опять засмотрелся на Федю и Мишку. — Ловко же медведь его ищет! И все же куда мохнатого девать, когда вы уедете? Ну сколько нас останется? До него ли будет!
Дядя Петя кашлянул:
— И все-таки я уверен: Федор справится. Вон они какие друзья. С ним наш Мишка не пропадет.
— Даже лучше, что у него здесь забота будет. Больно он переживает, что на фронт мы его не берем. — Дмитрий Иванович вздохнул. — Воевать рвется.
— Мальчонка. — Дядя Петя опять покашлял. — Думает, война — это так, игра.
запел все-таки Давид Семенович, потом со вздохом сказал:
— Ладно. Другого выхода нет. Оставим этого чертова медведя в типографии. Федя будет за ним ходить. Только ты, Дмитрий, серьезно поговори с ним. Чтобы ответственность почувствовал.
— Поговорю.
Так решился вопрос, что делать с Мишкой, когда отряд типографских рабочих уйдет на фронт, — ведь в городе останется только несколько человек, которые будут все равно, назло всем бедам и всем врагам революции, выпускать газету «Коммунист». А Федя и Мишка-печатник между тем, ничего не подозревая, продолжали играть в прятки. После обеда Федя стал поджидать художника Нила Тарасовича — интересно все-таки посмотреть, как Мишку-печатника рисовать будут.
О Ниле Тарасовиче, пожалуй, надо рассказать особо.
Федя очень хорошо помнит, как художник появился в редакции. Случилось это с месяц назад. В городе должен был состояться первый коммунистический субботник. Давида Семеновича осенило:
— Давайте-ка плакат нарисуем! Что-нибудь такое… Ну, рабочие несут бревно. Мускулы там, воля. И наверху слова: «Да здравствует коммунистический труд!» И повесим плакат над дверями редакции.
Затею все одобрили. Но сейчас же выяснилось, что в редакции никто не умеет рисовать. Однако энтузиазм был сильнее неумения. Рисовали коллективно: кто бревно, кто туловище рабочего, кто мускулистые руки. Даже Федя принял участие: нарисовал на фартуке рабочего красную звездочку. Рабочий получился неуклюжий, и руки у него, выпрями он их, оказались бы длиной с его рост. Однако было ярко, броско, и, когда плакат повесили над дверью редакции, он сразу привлек внимание нескольких прохожих.
— Наглядная агитация, — довольно сказал Давид Семенович. — Действует. А теперь пошли работать.
Все уселись за свои столы и видели из окон, что у плаката стоят озадаченные зрители. Давид Семенович пел, пожалуй, громче, чем всегда:
Но плакат провисел над дверью не больше десяти минут. С треском распахнулась дверь, и в комнату ввалился огромный мужчина. Был он в свободной грязной блузе, с большим заросшим лицом, на котором гневом блестели глаза. В одной руке он держал обшарпанный чемоданчик, в другой… — злополучный плакат.
— Чья мазня? — гаркнул мужчина таким басом, что задребезжали стекла в окнах.
Все это было весьма неожиданно. На несколько секунд в редакционной комнате наступила тишина.
— Я спрашиваю — чья мазня? — Великан, поставив на пол чемоданчик, с отвращением взял плакат обеими руками. — Молчите? — И он разорвал плакат пополам.
Федя наблюдал эту сцену с подоконника, и ему, вопреки всему, понравился этот чудак в блузе, хотя и жалко было плакат.
«Веселый дядя», — решил Федя.
Расправа с плакатом вывела из состояния столбняка Давида Семеновича. Он вскочил со стула и ринулся на пришельца:
— Хулиганить?! Да как… — Давид Семенович тряхнул головой, уронил пенсне, нагнулся, долго искал его, поднялся красный, потный. — Да кто вам позволил? Мы…
— Ша! — снова гаркнул мужчина в блузе. — Кто позволил? Совесть художника, черт вас всех раздери! Лист бумаги найдется?
И, не дожидаясь ответа, он раскрыл свой чемоданчик, в котором все увидели тюбики с красками, палитру и несколько кисточек.
В рядах газетчиков случилось легкое замешательство. Художник оглядел комнату, глаза его продолжали сверкать гневом.
— Вы что? Оглохли? Говорю, лист бумаги мне дайте! Писаки несчастные!
Лист бумаги из другой комнаты принес самый молодой работник газеты Володя Смеух, у которого, как все говорили, блестящее будущее журналиста.
Художник схватил большой лист бумаги, примерил его к стенке, потребовал:
— Кнопки!
Появились кнопки. Молниеносными движениями могучих рук лист был приколот к стене. Художник пристально посмотрел на Давида Семеновича, и Давид Семенович отчего-то смутился.
— Что хотели сказать этой мазней?
Давид Семенович несколько замешкался с ответом, и художник заорал:
— Вы что? Разговаривать отучились? Я спрашиваю: что хотели сказать этим… вашим плакатом?
