Уж если не везет, так не везет.
С чего все началось? Всегда ребята с их переулка играют за огородами, где раньше была свалка, а теперь холмистое поле, заросшее рыжей крапивой и лопухами, такими огромными, что в дождь под одним лопухом трем можно спрятаться. На этом поле просто замечательно играть во все игры — и в прятки, и в войну, и в соловья-разбойника. А чуть подальше — река Упа в зеленых берегах, и, когда набегаешься так, что рубаха к спине прилипает, можно искупаться. При этом ребята ныряют в мутную воду со скользких мостков, на которых женщины полощут белье. Между прочим, Федя лучше всех ныряет: он может пройти ныром аж до середины реки.
Так вот. Вчера опять обвалился берег — вода его подмывает, и он обваливается. И тут надо не зевать: в свежем разрезе земли, который образуется после обвала, можно найти удивительные вещи — ведь когда-то, много лет назад, здесь тоже была свалка. Так за последнее время было найдено: три зеленые монеты, на которых изображен странный дядька в шлеме; совсем целая чайная ложка; четырнадцать пуговиц всевозможных размеров; и, наконец, перочинный нож; правда, его еще никто не смог открыть — так въелась в него ржавчина. И самое удивительное, что чаще всех находит вещи Любка-балаболка. Везучая она. Даже зло берет, какая везучая.
А вчера, когда опять обвалился берег, Любка нашла штык с обломанным концом. Настоящий боевой штык, наверно, от трехлинейной винтовки! И обиднее всего то, что первый Федя его заметил — торчит, как гвоздь, из земли. Федя и принял его за гвоздь. А Любка-балаболка раскопала, и оказалось — штык.
«Ладно, я его выменяю, — еще утром после разговора с Любкой решил Федя. — Сама навязывается. Надо только поторговаться».
Он пришел домой в пять часов, когда солнце уже клонилось к крышам, но по-прежнему оно было горячим и ярким. И было как днем, жарко, душно, и куры, которые купались в пыли, пооткрывали клювы и часто дышали.
Любка-балаболка, конечно, сидела на заборе, мотала ногами и насвистывала — она ждала Федю.
— Ну, принес буквочки? — спросила она.
Федя дипломатично промолчал.
— Не принес, что ли?
— Ну, принес, — неохотно сказал Федя.
— Так будем меняться? — Любка спрыгнула с забора.
— Иду обедать, — сказал Федя. — Через часок приходи к Цыганской куче.
— Угу, — кивнула Любка и опять залезла на забор. Вид у нее был слегка разочарованный.
— Штык не забудь захватить, — сказал Федя. На этот раз промолчала Любка-балаболка.
Федя пообедал пустыми кислыми щами и мятой картошкой с ломтем липкого черного хлеба.
— Не наелся, Федя? — спросила мама.
— Наелся, — хмуро сказал Федя.
Он еще полистал книгу с картинками, на которых изображались всякие чудесные страны, повалялся на кровати, и наконец кукушка в часах прокуковала шесть раз.
Федя выпрыгнул в окно, пробежал через огород, перелез через забор, и вот оно — холмистое поле, заросшее лопухами и крапивой.
Пробежишь немного, — и, пожалуйста, — самая большая куча старого мусора, заросшая густыми кустами мелкой ромашки, пахнущей крепко и пряно. Эту кучу называют Цыганской. Почему Цыганской, никто не знает. Около нее растут особенно большие лопухи, крепкие, бурые, с красноватыми гранеными стеблями.
В этих лопухах всегда и собираются окрестные ребята, а командиром у них считается Федя.
У Цыганской кучи Федю уже поджидала Любка-балаболка со штыком, а чуть поодаль расположились ребята, всего их было пятеро.
Федя сел рядом с Любкой-балаболкой под огромным лопухом, от которого вокруг был зеленый полумрак.
Помолчали.
Федя со скучающим видом смотрел в небо — там, высоко, летали ласточки.
Ребята почтительно ждали, перешептываясь: как пройдет сделка? Интересно!
Первой не выдержала Любка-балаболка.
— Так показывай буквочки, — с придыханием сказала она.
Федя нащупал в кармане металлические буквы, завернутые в газету, — он их выпросил у дяди Пети — и сказал:
— Покажи сначала штык.
Любка протянула ему штык. Он был прохладный, с выбоинами от ржавчины, настоящий боевой штык!.. Федино сердце сладко заныло.
— Так себе штык, — сказал Федя. — И конец обломан.
— Может, этим штыком с врагами дрались, — прошептала Любка-балаболка. — И об ихние ребра конец сломался.
Кто-то из ребят восторженно ахнул.
— Цыц! — прикрикнул Федя и сказал Любке. — Две буквы даю.
— Четыре, — сказала Любка.
— Две!
— Четыре, — сказала Любка.
— Две!
— Жадюга несчастный!
— По шее хочешь получить, да?
— Ну, три буквочки! Федя, чего тебе стоит.
— Две.
— Знаешь, ты кто?
— Ну-ка, скажи, скажи! — И скажу!
— Федь, дай ей по шее, — сказал один из пацанов.
— Цыц! — прикрикнул Федя и посмотрел на Любку-балаболку.
В глазах у Любки стояли слезы.
«Что это я, как купец. Можно сказать, как буржуй», — выругал себя Федя и сказал:
— Хорошо, Любка, три буквы. Всего их было четыре.
Засияли Любкины глаза.
— Федя, а какие буквочки? Покажь скорее!
Федя полез в карман.
Пять пацанов приблизились вплотную, задышали часто.
Федя развернул газету: там лежали маленькие металлические пластинки с еле заметными буквами на узких гранях.
— На! — гордо сказал Федя. — Вот тебе «Ры», вот тебе «Кы» и вот тебе «О».
— Федь, а та какая осталась?
— «Пы».
