Летит по гулким пустым улицам машина, ветер посвистывает, бьется в стекло. За спиной Феди на заднем сиденье — дядя Петя, отец и тот, в кожаной куртке.
— Ахатов воду мутит, — говорит человек в кожаной куртке. — Меньшевистское отродье…
— А еще кто? — спрашивает дядя Петя.
— Еще человек пять.
— Кто ж такие? — Злой голос у отца, аж звенит.
— Да все из купчиков. Саватин — сынок кулацкий с Крапивенского уезда. В четырнадцатом на завод поступили, чтоб в окопы не угодить. Подкупили, надо полагать, тогда заводское начальство.
Машина резко поворачивает — Федя валится набок. На смутном небе нарисовались зубья кремля: хоть он небольшой, не как в Москве, говорят, а тоже настоящий, давнишний; угловая башня попала в свет фар — кирпичи у нее внизу выщерблены. Стволы высоких тополей частят сбоку. И вот световой конус уходит в ворота под башней, прогудели каменные стены; Федя видит огромные купола Успенского собора (на этих куполах золотые звезды, и днем под солнцем они горят живым пламенем); промелькнули какие-то строения.
Машина остановилась у заводской проходной. Молодой парень с винтовкой распахивает дверцы, говорит:
— Здрасте, Петр Иванович!
— Мальчик с нами. — Дядя Петя берет Федю за руку.
Они быстро идут по заводскому двору мимо подвод, груженных чем-то тяжелым, мимо огней, труб, сложенных колодцами. С дядей Петей здороваются какие-то люди, и чувствуется, что все встревожены, напряжены.
Они входят в длинный сборочный цех, озаренный яркими лампами.
Федя видит, что у станков никого нет и все рабочие сгрудились в конце цеха. Оттуда доносятся возбужденное гудение, выкрики.
На железной лесенке, ведущей куда-то вверх, стоит мужчина в больших очках, лысый. Федя слышит его хриповатый голос:
— …не для того мы поднялись на революцию, товарищи, чтобы нас, пролетариев, морили голодом!
— Пролетарий… — грозно выдыхает отец.
— Начальник цеха Ахатов, — говорит человек в кожанке.
— …не для того была революция, чтобы нас били по трудовому рублю, — ораторствует мужчина в очках.
— Революция не была! — кричит дядя Петя, и его громовой голос повторяет эхо. Опять он стал новым, как там, на митинге. — Революция есть и продолжается!
Движение проходит в толпе рабочих, всех словно ветром повернуло в сторону дяди Пети.
— Член ревкомитета Горянов, — говорит кто-то в наступившей тишине.
— Иваныч наш… — шепчут в толпе.
А дядя Петя уже идет к железной лесенке, перед ним расступаются, и видит Федя: многие рабочие опускают головы.
И вот дядя Петя уже на лестнице — опять высокий, спину распрямил, сильный, тревожный…
Тихо-тихо в цехе. Слышно дыхание людей.
— Не верю! — говорит дядя Петя. — Не верю, чтобы оружейники против революции бастовали!
Колыхнуло толпу, ропот прокатился по ней и замер. И вдруг закричали из разных концов:
— Да мы не против!
— Мы за революцию стоим!
— Они говорят, мы слухаем!
— Кто говорит? — повернулся на голос дядя Петя.
— Да вон. — Молодой парень показывает рукой на кучку людей.
Видит Федя: сбились в эту кучку разные люди, человек десять — и молодые, и пожилые, и оратор в очках с ними. Разные-то разные, а чем-то похожи друг на друга. Мордастые все какие-то.
— И что ж они говорят? — опять спрашивает дядя Петя.
Молчит толпа, переминается.
— Вот ты, подойди сюда, — подзывает дядя Петя молодого парня. — Ты что говоришь?
— Я-то?
— Ты-то.
— А что? И скажу. Мало рабочим хлеба даете. А еще народная власть…
— Ты власть нашу не хули! — срывается вдруг хриплый голос.
— На рыло его поглядите! — кричит кто-то. — Совсем помирает!
Хохочут рабочие.
— Да вы, товарищи, посмотрите, кто это! — говорит человек в кожанке. — Это ж Гаврила Птахин, сын купца Птахина, что на Сенном базаре мукой торговал.
— Верно!
— Из купеческих он!
— Небось ему хлеба не хватает!
И опять заговорил дядя Петя, и опять тихо-тихо стало в цехе.
— Что же получается, товарищи оружейники? Браты ваши кровь на фронте льют, горячую пролетарскую кровь! Они ждут от вас оружия, оно им необходимо, как воздух, как хлеб, как правда. А вы в это время слушаете брехню всяких несознательных элементов, меньшевиков, которых мы терпим-то только потому, что станком управлять могут. Вы теряете драгоценное время, а оно, может быть, решает судьбу революции!
Загудела толпа, взорвалась криками:
— Мы ж за революцию, товарищи!
— Верно!
— Для себя оружие работаем!
Видит Федя: группка тех, кто в сторонке стояли, незаметно в тень убралась и — растаяла.
Подходит к дяде Пете пожилой рабочий, говорит:
— А хлебушка, правда, Иваныч, маловато получаем.
— Не маловато, а мало вы получаете хлеба! — Дядя Петя подождал, когда утихнет толпа. — Мало у нас хлеба, мало у нас картошки, совсем нет масла. Живем мы в худых домах, детишки наши растут без детских радостей… Федя, где ты? Подойди сюда!
Расступились рабочие перед Федей. Поднял его дядя Петя на руки, поставил рядом с собой.
— Вот Федя Гаврилин, — тихо говорит дядя Петя. — Сын типографского рабочего. Мало чего доброго он в жизни видел. Только-только ему солнышко сверкнуло. Наверно, и у вас у многих ребятишки есть?
— Есть! — кричат.
— Ведомо, есть!
— Этим добром бог не обидел!
