И маленький медвежонок оказался в тесном и душном мешке. Медвежонок забился, зарычал, заплакал, но все было напрасно.
— Чаво лютуешь, малец? — сказал тот же голос, но уже не так зло. — Все одно без мамки остался. Ухлопали мы твою мамку. Сиротка ты теперя. Горемышник.
— Однако, Иван Васильевич, поедимся ведмежатинки! — захохотал рядом молодой голос.
— Ета точно! А ведмяжоночкя я барину определю. Можа, должок скинет.
Потом маленького медвежонка несли куда-то через лес, он мотался в мешке из стороны в сторону, стукался о теплую спину Ивана и совсем обезумел от страха — он уже плохо понимал, что с ним происходит.
…Телега запрыгала под ним, и в нос ударил терпкий запах лошади. И еще пахло людьми, овчиной, махоркой, ржаным хлебом. И пахло мамой — ее везли, видно, на другой телеге, только к ее знакомому родному запаху примешивался другой, страшный, который внушал маленькому медвежонку ужас, — он не знал, что так пахнет смерть.
Потом слуха медвежонка коснулся целый вихрь неведомых раньше звуков: кукарекали петухи, яростным лаем заливались собаки, мычали коровы — человеческая жизнь со всех сторон окружила медвежонка. Он слышал, как за телегой бегут босые люди, только намного меньше тех людей, которые пришли в лес и убили его маму. Эти маленькие люди орали истошными голосами:
— Мужики ведмедя́ убили!
— Гля, какой здоровущий!
— И махонького ведмежонка пымали. У мешку сидить!
— Дядя Ваня! Покажь!
Телега остановилась, и медвежонка перестало трясти в мешке.
— К барину я, — сказал рядом Иван.
— С богом! — откликнулось ему несколько голосов, и, если бы медвежонок не дрожал от страха, он уловил бы в голосах людей страх.
И опять маленький медвежонок очутился на теплой спине Ивана (спина эта пахла по́том). Опять его понесли куда-то. И несли долго. Но вот Иван остановился, и медвежонок почувствовал под собой не землю, а холодность и глянец мрамора. Иван ушел куда-то, и пленник остался один. Как страшно, горько, одиноко было бедному маленькому медвежонку в душном и тесном мешке!..
…Послышались шаги Ивана и еще чьи-то шаги, тяжелые и неторопливые. Два человека остановились перед мешком, в котором ни жив ни мертв сидел медвежонок.
— С трех выстрелов повалили? — послышался ленивый густой голос. — Молодцы! Скажи на милость! Да… Шкуру приносите. Может, куплю.
— Слушаю, барин. А ведмяжоночкя мы вам, в подарок, значица.
— Ну, ну, покажи-ка!
Медвежонок услышал возню над своей головой, потом свет ударил ему в глаза, он увидел огромный белый дом с колоннами, увидел широкую лестницу и две мраморные статуи по бокам двери; и еще были высокие густые деревья, и дорожка, посыпанная красным песком, и пестрые цветы на клумбах, и небо там, высоко-высоко, в котором летали быстрые и свободные ласточки. Счастливые!
И еще увидел маленький медвежонок большого плотного человека в ярком халате. От человека прескверно пахло чем-то раздражающим и терпким. Медвежонок, несмотря на свое довольно плачевное положение, фыркнул.
— Прелесть! — захохотал человек в халате. — Очарование! Вот Людмила будет рада. Да и Евгений на каникулы приедет — позабавится. — Он хотел погладить медвежонка, но тот жалобно зарычал («Не надо! Не трогайте меня! Мама! Мамочка!»). Человек в халате отдернул руку и захохотал еще громче. — Прелесть! Очарование! Марфа! Иди, милая, сюда! — закричал он. — Ну, спасибо, Иван, услужил.
— Так что, барин, просьбочка до вас. — Иван запнулся, взгляд в землю воткнул.
— Какая же? Говори.
— Должок за мной. Можа, скинетя?
— Ну и хитер ты, однако. Чего должен-то?
— Два мешка ржи, воз сена…
— Да-а… Что ж, Иван, погляжу. Семушкин ты?
— Хвамилия моя Семушкин, барин.
— Ладно. Подумаю. Ступай.
— Благодарствия вам, Валерьян Владимирович! Век буду богу молиться. За матушку вашу, царствие ей небесное, свечку в церкви поставлю.
— Ступай, голубчик, ступай! — Маленький медвежонок видел, что человек в ярком халате уже не смотрит на Ивана.
Ушел Иван, а у мешка появилась дородная рыхлая женщина в белом переднике. Удивительно — медвежонку она показалась совсем не страшной, и ему даже стало спокойней.
— Вот что, Марфа, — сказал человек в халате. — Бери его, шельмеца, на воспитание.
— Слушаю, барин.
— Помести в ту комнату на втором этаже.
— Где барыня богу душу отдала?
— А какая еще для медведя комната пригодна? Бестолочь!
— Слушаю, барин.
— Заладила: «Слушаю, слушаю…» Да зайди в людскую, скажи девкам, чтобы молодой барыне свежей малины насбирали.
— Слушаю, барин.
Опять сомкнулся мешок над головой медвежонка, опять его понесли куда-то. Потом Марфа перевернула мешок, и медвежонок очутился в маленькой пустой комнате с единственным узким окном под потолком. Он поднялся и тут же упал — лапы затекли.
— Ах ты горемышник, — вздохнула Марфа. — Попал в каторгу. Сейчас я тебе поесть принесу. — И она ушла.
Маленький медвежонок остался один, и вдруг почувствовал безвыходность своего положения, и зарычал он, и заплакал от горя и отчаяния.
