Неизвестно как, но всплыло это дело, дошло до милиции, и все они, кто был в комнатушке в тот вечер, оказались на скамье подсудимых. Только Генка, как малолетка, на том суде был свидетелем, вернее, на все вопросы одно твердил:
— Спал я, знать ничего не знаю и видеть ничего не видел.
Остальные его не топили. Зато сколько помоев друг на друга выплеснули!
После всего этого Генка и сделал для себя выводы: обязательно имей рядом кого-то сильного, кто может вступиться за тебя; сам лично никому не верь, представится хоть малейшая возможность — подминай под себя слабого.
Он всегда люто ненавидел не просто любого человека, а того, кого считал счастливым. Тот, например, которого ножом в живот пырнул, только-только распрощался с девахой. Да еще какой! Вот, чтобы не светился радостной улыбкой, Генка и подошел к нему, поиграл с ним самую малость.
Нюську он считал счастливой. Еще бы, как ты ее ни называй, а она прилепилась толково, к самому начальнику местной полиции в доверие втерлась! Вот и захотелось неудержимо поиздеваться над ней…
Получилось бы с ней — может быть, на том и утихомирился бы, а сейчас… Да появись у него самая малюсенькая возможность, он такое с этой стервой сотворит, что она всю жизнь, оставшуюся после этого, дрожать станет!
Больше же всего злило — или он не знает, как она еще в прошлом году в Степанково бегала? А теперь выламывается, честную из себя корчит!
Отомстить за невнимание к себе — такова была тайная мечта Генки, ее он лелеял, хотя сейчас больше всего боялся, что Нюська возьмет да и выложит все своему хахалю. Он даже подумал: а не настала ли пора переметнуться в лагерь пана Золотаря? Но что такое пан Золотарь? Ему бы, мухлюя, в очко по маленькой играть, а не интриги раскручивать. А пан Шапочник — птица с большим размахом крыльев. Это Генка сразу уразумел, как только увидел его. Этот вроде бы неспешно и бесшумно по жизни плывет, а ведь пана-то Свитальского слопал? Ведь меньше чем за год из бродяг в начальники полиции выкарабкался?
Прикинул все это Генка и твердо решил, что если со стороны Нюськи донос все же последует, то он, Генка, чистосердечно покается: да, было такое дело; она глазенапами постреливала, бедрами заигрывала, но он категорически отверг ее домогательства; вот со зла, с личной обиды баба поклеп и возводит.
Все это основательно и до мелочей продумал Генка, поэтому и вошел решительно в дом Шапочника, спокойно ответил на вопрошающий взгляд Нюськи:
— Мне к самому, дело неотложное.
Уж лучше обругала бы последними словами, чем вот так, с презрением, плечиками передергивать!
— Как самочувствие, пан начальник? — однако бодро выпалил он, переступив порог горницы.
— Ведь не поверишь, если скажу, что худо мне? — усмехнулся Василий Иванович, которому уже до невозможности надоели и утренние визиты телохранителя, и эта фраза, неизменно звучавшая каждый раз.
Теперь, если придерживаться выработанного ритуала, Генке следовало спросить, а не надо ли чего сделать или передать кому, но сегодня Генка вдруг взял пиджак начальника, повертел его перед глазами и бережно, словно боясь разбить вдребезги, повесил не обратно на гвоздик, вбитый в стену, а на спинку стула.
Василий Иванович понял, что у Генки есть какая-то важная новость, что, по мнению Генки, его начальник сегодня же должен сходить куда-то, и спросил, вернее — приказал:
— Выкладывай. И не вздумай темнить.
— Чтобы я да стал темнить? И кому? Вам? — притворно обиделся Генка и сразу же выложил: — Не ко мне, к нему они приехали, он пусть и докладывает, кто они такие и зачем объявились. С меня и того хватит, что они хозяевами в вашем личном кабинете обосновались!
Как и рассчитывал Генка, его слова ударили в самую точку, потревожили самое больное, что не давало жить спокойно: значит, пан Золотарь, воспользовавшись моментом, опять ожил, опять закопошился?
Особенно же зацепило то, что неизвестные в его кабинете как у себя дома расположились. Или пан Шапочник уже снят со своей распроклятой должности?
Но спросил так равнодушно, будто и не тронули его слова Генки:
— Кто такие, не знаешь?
— Разве теперь люди говорят свои настоящие фамилии? Вранье одно… «Бени» они — вот и весь сказ.
«Бени» — все те, кто имел хоть какое-то отношение к так называемой «Белорусской народной самопомощи». Вспомнилось и то, что разговоры о ней шли с ранней весны, что даже сам Зигель однажды о ней упомянул. И вот теперь «бени» в этих краях объявились. Зачем? И почему пришли не к Зигелю или к нему, начальнику местной полиции? Или Золотарь за время его затянувшейся лежки так обнаглел, что какой-то свой тайный ход копать начал?
Взбудоражили эти вопросы, заставляли немедленно сделать что-то, однако Генке он сказал спокойно, даже вроде бы с ленцой:
— Ладно, иди и бди. А те — пусть поболтают, если на большее не способны.
