Риэ объяснила, что с весны взяла в университете отпуск и приехала в Испанию. Теперь она вернулась к своим исследованиям и продолжает изучать историю испанской литературы и гражданской войны.
Рюмон в ответ рассказал ей, что приехал сюда, чтобы найти японского добровольца, сражавшегося в Испании во время гражданской войны. Он также рассказал, что только что побывал вместе с Синтаку и Тикако в Саламанке.
Они были так увлечены разговором, что не заметили, когда вдруг все в кабаке затихли. В зале зашикали, призывая говоривших умолкнуть.
Рампа осветила невысокий подиум.
На нем стояли два стула. На одном сидел Кадзама Симпэй и настраивал гитару.
На другом устроился кудрявый мужчина средних лет. На нем была белая спортивная рубашка, из-за ворота которой выглядывала золотая цепочка.
Кадзама заиграл вступление к малагенье.[54]
Рюмон подался вперед и весь обратился в слух.
По тембру его игра была совсем не похожа на то, что он играл в «Лос Хитанос» два дня назад. Может быть, Кадзама сменил гитару, но, пожалуй, только этим разницу не объяснить.
Рюмон вспомнил, как Кадзама хвастал в кафе на Гран Виа, утверждая, что он – лучший гитарист Мадрида. Стоило услышать первый пассаж, и Рюмон понял, что те слова Кадзама были вовсе не безосновательны.
Техника его игры была далека от «токе модерно»,[55] который стал так известен благодаря находящемуся в зените славы Пако де Лусия,[56] а напоминал великого мастера старого времени Ниньо Рикардо. Пальцы его двигались не так уж быстро, но сочное арпеджио чем-то напоминало яркие узоры арабской мозаики.
Вскоре
Впервые эту песню исполнил Энрике эль Медисо, знаменитый кантаор конца прошлого века из портового города Кадис.
Наверное, взявшись за исполнение этой песни, Медисо, несмотря на ее простоту, пел ее в стиле, выявлявшем ее глубину, однако нынешний кантаор вставил столько совершенно излишних фиоритур, что впечатление было как от картины Эль Греко, на которую выплеснули краску из банки.
Следом кантаор пропел высоким голосом несколько легких песен – вердиалес, фанданго и других. Голос у него был неплохой, и владел он им вполне искусно, но Рюмон чувствовал, что чего-то все же не хватает.
А вот гитара Кадзама ему понравилась.
В последнее время техника фламенко усложнилась, и теперь почти каждый, подражая Пако де Лусия, будто из пулемета строчит.
Кадзама же играл по старинке, и его стиль более походил на стрельбу из однозарядного ружья, но почему-то его игра проникала в душу. Рюмон оглянулся. Судя по реакции слушателей, они, испанцы, тоже довольно высоко оценивали исполнение Кадзама. Он обрадовался.
Кончилось первое отделение, и наступил перерыв.
Рюмон сделал гитаристу знак, подняв руку, и Кадзама, положив гитару на сцену, подошел к их столику. Он сердечно поприветствовал компанию, блеснув своим серебряным зубом.
– Здорово сыграл. Будто другой человек, не то, что позавчера, – похвалил его Рюмон.
Кадзама довольно хмыкнул:
– Как «Другой человек № 28»,[58] да?
Рюмон усмехнулся:
– На гитаре ты играешь здорово, а вот шутки у тебя староватые.
Риэ удивилась, увидев, как задушевно разговаривают Рюмон и Кадзама.
– Когда же вы успели с ним познакомиться, Рюмон-сан?
– Два дня тому назад, на Гран Виа. У вас, сэнсэй, он тоже выудил на пари пять тысяч песет с помощью пивной бутылки?
Риэ пристально посмотрела на Кадзама:
– Ну, у меня просто слов нет. Значит, все еще мошенничаешь, да?
Кадзама почесал затылок:
– Вы уж не серчайте. Ой, как мне не повезло, что вы знакомы с Рюмон-сан…
Слушая, как Риэ отчитывает Кадзама, Рюмон вдруг расхохотался. Он и сам не понимал причины, но ему все больше и больше нравился этот непутевый гитарист.
– Мне, знаешь, выдалось один раз в Токио взять у нее интервью. С тех пор мы уже три года не виделись. Никак не думал, что встречу ее в Мадриде.
– С тех пор как вы приехали к нам, – встрял Синтаку, – вы уже встретили двух знакомых женщин. Кабуки и Ханагата-сэнсэй. Кабуки и ханагата[59] – что-то вам уж слишком везет.
Его шутка имела неожиданный успех.
Все еще смеясь, Риэ вдруг подняла голову и посмотрела в сторону двери. Улыбка мгновенно исчезла с ее лица.
Рюмон проследил за направлением ее взгляда.
Он увидел двух мужчин, подпиравших стену у входа. Один был лысым, с кайзеровскими усами, второй – молодой и похож на теннисиста Маккенроя.
«Маккенрой», взмахнув рукой, поприветствовал Риэ.
Она прикусила губу и отвернулась.
Кадзама тоже заметил тех двоих.
– Плохо дело, сэнсэй, – произнес он, сгорбившись. – Не иначе как вы гостей привели.
Риэ опустила глаза:
– Я была уверена, что за мной никто не следит.
– Вы случайно не на радиофицированном такси приехали?
– Да… А что?
Кадзама поскреб голову:
– Они все связаны с полицией, так что выследить человека легко.
– Что случилось? Кто они, эти двое? – вмешался в их разговор Рюмон.
– Это из полиции, – нехотя объяснила Риэ. – У них, видимо, дело к Кадзама.
Прежде чем Рюмон успел задать следующий вопрос, на сцене зажегся свет. Раздались рукоплескания. Начиналось второе отделение.
Кадзама повернулся к тем двоим у двери.
