— Я могу, — отозвалась она, прекрасно зная, что, если мужчина наполнит живот и удовлетворит мозг хлебом с маслом, он снова начнет тосковать по шоколадным конфетам и розовым лентам. Сама она служила хлебом с маслом для слишком многих мужчин.
Но Карлайон, хотя и новичок в кондитерской лавке, справлялся не так уж плохо: шутил, смеялся, занимался любовью, катал жену в большом черном «роллс-ройсе» по Лондону, Парижу, югу Франции, извилистым дорогам Гранд-Корниш{23}, пока не снял на мгновение руку с руля и не отправил автомобиль через насыпь в пропасть. Сам он чудом остался невредимым, вывалившись из салона и приземлившись на мягкую траву, а Анджела... Ей лучше было бы умереть, ибо она лишилась лица.
— Я привез ее назад в Англию, показывал специалистам на Харли-стрит{24}, объездил с ней пол-Европы... Когда врачи не оставили никакой надежды, я стал обращаться к знахарям и шарлатанам... Они латали, резали и зашивали ей лицо, и я могу лишь сказать, что виденное вами сегодня — чудо красоты в сравнении с тем, что было раньше. Три четверти времени Анджела находилась под действием морфия, и теперь она наркоманка до мозга костей. Очаровательно, не так ли? — Карлайон обвел комнату жестом руки. — Я снял этот дом и похоронил себя здесь в расчете на уединение, ожидая, пока Анджела вернется из последней больницы. Лечение тянулось долго, а Анджела была так несчастна, что я больше не мог этого выносить и сказал им, чтобы они заканчивали курс на дому. Мы привезли ее в деревню ночью, перенесли через брод и подняли наверх. С ней приехали миссис Лав и тот человек, которого вы видели сегодня...
Женщина, которая так умело стелет постель и знает, что больную ногу следует держать на возвышении... Мужчина, стоящий без пиджака и смывающий мылом кровь с рук в резиновых перчатках... Сиделка и хирург. Типы, узнаваемые во всем мире не по лицу или фигуре, а по поведению, и постоянно ассоциирующиеся со смертью. Больничная сиделка в роли служанки... Один из «блестящих» континентальных хирургов, которых убитые горем родственники всегда предпочитают слишком знакомым семейным врачам, появившийся без предупреждения, чтобы произвести маленькую дополнительную операцию на заштопанном кошмаре, некогда бывшим человеческим лицом и спешащий вернуться домой засветло... Вульгарная Сара Гэмп{25} и кроткий маленький беженец из нацистской Германии...
— Но почему вы не рассказали мне? — спросила Катинка. — Неужели вы не могли мне довериться?
— Довериться вам? — отозвался Карлайон. — Едва ли. Непоправимый вред, который вы причинили, доказывает, что мы были правы — не так ли, мисс Джоунс? — Он подтолкнул ногой тлеющее полено, торчащее из очага. — Вы как с неба свалились с явно выдуманной историей о какой-то девушке — не помню, как ее имя, — назвавшись мисс Джоунс, а не мисс Браун или мисс Робинсон для разнообразия. Я с первого взгляда понял, что вы журналистка. А как только вы вышли из комнаты, инспектор Чаки подтвердил мое мнение, и с тех пор нам не представлялось случая его изменить.
Инспектор Чаки! Катинка с трудом удержалась, чтобы не крикнуть: «Но ведь он тоже журналист и проник сюда, воспользовавшись моим приходом». Однако, как сказал Чаки, «и у воров есть законы чести».
— Да, я журналистка, — пробормотала она, — но не такая, как вы думаете. Я не репортер.
— Не репортер?
— Я была им, но сейчас работаю в женском журнале. Чего ради мне здесь шпионить?
— В женском журнале! повторил Карлайон. Он стоял спиной к камину, сунув руки в карманы старого твидового пиджака и презрительно пожимая плечами. — Можно ли представить себе более лакомое блюдо для женского журнала? Хорошенькая девушка, недавно замужем, в один момент лишается красоты, счастья и всего, что может иметь для нее значение, превратившись в отвратительное чудовище даже для тех, кто ее любит и жалеет! Самая подходящая добыча для акул пера, самая подходящая жертва, которую мисс Джоунс может подать на блюдечке своему паршивому журнальчику! — Когда Тинка подняла голову, чтобы протестовать, он снова пнул полено с такой яростью, что искры посыпались на шелковый ковер. — Не понимаю, как вам удалось о ней пронюхать. Хотя вы ведь расспрашивали деревенских жителей, не так ли? Помню, вы упомянули, что говорили с ними о Дее Джоунсе Трабле — очевидно, вы беседовали не только о нем. Но он и миссис Лав получили указания не отвечать ни на какие вопросы и говорить, что в доме нет никого, кроме нас троих. Нам оставалось только отрицать вашу нелепую историю и поскорее вас выпроводить. Но мы не рассчитывали, что вы проберетесь в дом снова. Должен признаться, мисс Джоунс, вы едва меня не провели. Когда я увидел вас сидящей у валуна под дождем... — Он оборвал фразу. — Должен поздравить вас с вашими актерскими способностями — вам почти удалась ваша безнадежная затея.
— Но вы отлично знаете, что я действительно повредила лодыжку! — негодующе воскликнула Катинка. — Миссис Лав может подтвердить, что она сильно опухла.
— Очевидно, вы пошли на многое, чтобы достичь ваших целей.
— И каковы же были мои цели, позвольте спросить?
