И я могу не вернуться из него. А Ширан не хочет снимать свое проклятие.
– Надо мне как-нибудь обратиться и разнести половину лаборатории, – печально сказала я. – С птицы спрос невелик. А вот Ширан поймет, что лучше избавить меня от проклятия, пока я, например, не искупалась в лунном зелье.
Лунное зелье варили для невидимости. Оно очень редко получалось правильно из-за капризных ингредиентов, стоило целое состояние, и если бы я нырнула в котел с ним, то Ширан лопнул бы от злости.
– Ему невыгодно, – вздохнул Джеймс. – Если проклятие будет снято, ты сможешь просто уйти отсюда. Ты ведь не рабыня и не пленница.
– Мне можно, например, платить за работу, – предложила я. – Тогда я никуда не уйду.
Джеймс усмехнулся.
– Это было бы слишком просто, – он сделал паузу и добавил: – Прости, если сильно тебя когтил.
Я вздохнула.
– Ты не когтил. Все в порядке. И…
Я замолчала, подбирая правильные слова. Есть вещи, о которых нужно говорить, даже если тебе очень неудобно и неловко. Есть чувства, о которых нельзя молчать – потому что иначе они сгорят у тебя в душе и превратятся в нечто пугающее и больное.
– И ты знаешь, я тоже не хочу тебя потерять, – сказала я. – Ты спасал меня все это время. Меня еще никто не пытался спасать. И мне тоже дышится легче, когда ты рядом.
Стыд снова хлынул румянцем на щеки. Приличная девушка из порядочной семьи не должна такого говорить. Она лишь принимает признания в нежных чувствах, но никогда не признается в них сама.
Но этим утром я вдруг поняла, что во мне живет примерно то же, что и в Джеймсе – когда он рядом, становится легче. Мир не так пугает, мир дает надежду.
Джеймс осторожно сжал мои пальцы и тотчас же выпустил. Над левой рукой снова заструился дымок, а правая была сухой и сильной – но за этой силой было столько нежности и тепла, что даже мысли об этом наполняли душу трепетом и предвкушением чего-то необычного. Неожиданного.
Предчувствием приключения на всю жизнь.
– Не думал, что ты все это запомнишь, – сказал Джеймс, и я вдруг похолодела: что, если сейчас он скажет, что его слова были просто болтовней, чтобы успокоить меня и вынуть из теневого облика? Что, если он просто говорил, не думая, то, что любая девушка хотела бы услышать?
– Я не забываю, что слышу в теневом облике.
– Вот и хорошо, – улыбнулся Джеймс. – Честно говоря, я не думал, что буду говорить настолько искренне. Причем, с совой. Ты такая строгая, когда сова.
Ну еще бы. Синская болотная одна из самых суровых сов. У нее и вид-то такой, словно она специально создана для того, чтобы пугать нерадивых учеников.
– Знаешь, что? – сказала я. – Давай ты это повторишь мне потом, когда все закончится. Когда мы оба будем свободны. Потому что…
Я не договорила. Джеймс осторожно поднес указательный палец к моим губам, приказывая молчать – ну я и замолчала.
– Я и сейчас все это повторю, уважаемая госпожа сова. Когда ты рядом, то в мире все правильно. Когда ты рядом, со мной все хорошо. И я очень рад, что ты тоже чувствуешь нечто похожее.
Кажется, я забыла, как дышать. Питер тоже объяснялся мне в чувствах – но все это было шаблонно, так, как принято. Так, как пишут в книгах, словно девушка желает услышать именно такие слова: вы прекрасны, дорогая, и я люблю вас.
Но за словами должно быть что-то намного глубже и сильнее. Что-то больше любых слов.
То, что сейчас протянулось между нами тонкой красной нитью.
***
На завтрак Персиваль приготовил омлет с овощами, выложил его на тарелки и сообщил:
– На Тивианском полуострове землетрясение. Подозреваю проделки Червозмея.
Джеймс вопросительно посмотрел на голема и поинтересовался:
– Подслушивал?
– И подсматривал, – ответил Персиваль, усаживаясь за стол. – Такова моя работа, все знать заранее. А на морях цунами и шторма. Червозмей готовится усаживаться на кладку и делает гнездо.
– А ты раньше слышал о Червозмее? – спросила я.
Все эти разговоры о чудовищах и приключениях помогали отвлечься и отодвинуть в сторону размышления о чувствах. Потому что чувства вроде влюбленности и дружбы делают тебя слабым – а слабость нам сейчас не нужна.
– Я его даже видел, – тоном бывалого заговорщика произнес Персиваль. – Вернее, я думаю, что это был Червозмей. Темная громадина, которая рассыпала горы, словно груду мусора.
Джеймс посмотрел так, словно хотел сказать, что Персиваль, мягко говоря, привирает.
– Может, это был горнолом? – предположила я. – Где это вообще случилось?
– Горноломы меньше, и у них золотая чешуя, – снисходительно ответил голем. – Это было во время землетрясения в Гуаруанди. Тогда я чуть не раскололся на части. Но все же уцелел.
Джеймс нахмурился.
– Позапрошлый век. Землетрясение вскрыло золотую жилу в Гуаруанди, королевство разбогатело.
– Тогда говорили, что Червозмей это не порождение тьмы, а доброе существо, – произнес Персиваль. – Он никому не хочет зла, не убивает людей и питается только гнилохвостами.
Мы с Джеймсом переглянулись.
– Это еще кто такие?
– Существа, похожие на крыс. Они водятся в корнях гор, – Персиваль отошел налить всем чаю, и Джеймс негромко предположил:
– По-моему, он все-таки привирает.