Она попятилась и подняла переднюю лапу, готовая полоснуть его по морде, но золотистые глаза и вкрадчивое мурлыканье завораживали ее и манили.
— Мы с тобой, Дульси, принадлежим этой тьме. Такая магическая сила и такая страсть — редкость в наше время, их нужно ценить. Да, моя сладкая, тьма зовет тебя, колдовская тьма вуду. — Он пристально смотрел на нее, басовитое мурлыканье рокотало где-то в глубине его глотки. — Черная магия вуду… Хочешь, я произнесу для тебя заклинания, темные заклинания? Те, что так дороги твоим братьям в джунглях? Ну же, Дульси… — И он придвинулся ближе, отчего ее охватила дрожь.
Зашипев, она отступила и приготовилась прыгнуть на фрамугу, но он преградил ей путь. Она метнулась в зал — он за ней, не отступая ни на шаг.
— В дремучих джунглях, дорогая Дульси, бормочут свои темные заклятья колдуньи вуду; их дивные чары пьянят и возбуждают… Есть заклинания, которые делают тебя непобедимым — и немощным врага, а есть еще любовные заклятья… Послушать хочешь?
Она отскочила, но он снова оказался рядом, нависая над ней, пригибая к полу. Она снова раздраженно вывернулась; он же явно забавлялся: его желтые глаза горели, черный хвост двигался в размеренном танце.
— Темная сила влечет тебя, моя сладкая Дульси. И хотя мое искусство — человеческое, но под черным мехом моя шкура пестрит леопардовыми пятнами. Я сражался в джунглях с драконами в два человеческих роста и остался невредим. Я охотился среди удавов шестиметровой длины и умел перехитрить змей таких огромных, что могли бы проглотить десять кошек за раз.
Бормотание Азраила и его жаркий похотливый взгляд порождали у нее видения, которых она отнюдь не желала.
— Я охотился в мангровых джунглях и встречал там мохнатых тварей с лицами призраков — существ, что висят вверх ногами средь ветвей, с когтями кривыми и острыми, словно ножи мясника, их шкуры кишат паразитами… — Рокочущий голос Азраила шел из самых глубин его глотки. — Я был свидетелем ритуалов вуду, когда образ Христов рисовали кровью козла, и видел освежеванных заживо кошек, чьи потроха…
— Хватит! — Она извернулась и прыгнула на шкаф, но он, сверкая глазами, снова оказался рядом, а ее сердитое замешательство, казалось, лишь сильнее распаляло его.
— Пойдем со мной, Дульси, красавица со смеющимся взором. Пойдем на берег, где светит полная луна. Туда, где гнездятся болотные птицы, где мы можем полакомиться яйцами и восхитительными нежными птенчиками, где мы можем разогнать этих грязных бродячих котов, что жмутся под пристанью, — голодные жалкие твари, трусливый и бессловесный сброд. Пойдем, моя сладкая…
Его слова, пугающие своей жестокостью, будили в ней что-то первобытное и дикое; тем временем он, навалившись, начал облизывать ее ухо, не переставая бормотать:
— Пойдем со мной, Дульси, пока луна еще не скрылась с неба. Пойдем, пока эта ночь предоставлена нам… — Его вкрадчивый голос смущал ее и лишал воли.
Она что было сил полоснула его когтями по морде и отскочила — позади нее на пол упала груда свитеров и деревянный человечек — затем опрометью пронеслась через склад, взлетела на ящики и выскочила в окно.
Скатившись по вьющимся плетям на влажную от тумана дорожку, она метнулась по боковому проулку через Восьмую и Седьмую улицы, через Морской проспект, мимо темных пустых магазинов; она летела без оглядки, а ее сердце колотилось так, что она не услышала бы и десяток зверей, пустись они в погоню; и уж конечно, она не смогла бы услышать бесшумное и стремительное преследование Азраила.
Но когда, остановившись в густой тени припаркованной машины, она осторожно оглянулась, улица была пуста. Наверху, на крышах, тоже ничто не двигалось.
Что произошло с ней там, в магазине? Несмотря на весь свой гнев, она едва не оказалась в плену темной страсти.
«Феромоны, — сказала она себе. — Всего-навсего химическая реакция. Никакими темными чарами на самом деле он не обладает».
Она содрогнулась от отвращения к себе, развернулась и помчалась к дому, больше не останавливаясь у закрытых магазинов. Добравшись до дома, она вихрем пронеслась через сад, взлетела по ступенькам и нырнула в кошачью дверку. Ее обуревал ужас — и перед мрачным чужаком, и перед самой собой.
Съежившись на линолеуме и глядя на болтающуюся дверку, она не могла отделаться от страха, что Азраил вот-вот ворвется следом.
Однако время шло, а полупрозрачная пластиковая створка оставалась неподвижной, и никаких темных теней снаружи не наблюдалось. Тогда Дульси попыталась успокоиться и привести себя в порядок: необходимо было пригладить взъерошенный мех и вылизать вспотевшие подушечки лап.
Ее мучил стыд. На одно затянувшееся мгновение она забыла Серого Джо, забыла о кристальной ясности жизни и коснулась чего-то темного, чего-то омерзительного и зловещего.
Нет, извращенное мышление Азраила — это не для нее.
