Рассказ о Космосе и Коте. Кто здесь Кот? И что тут космос? Надо ли, чтобы стать самому жертвой своей собственной цели, приносить в жертву других? Решайте сами, конечно. Но по пути полезно иногда подумать. Буду рад, если этот короткий рассказ поможет вам в таком нелегком деле.
-Аааааааа! – Сашка бежит, раскинув руки и захлебываясь толи от ужаса толи от восторга, его вихры развиваются по ветру, в руках моток проволоки, изодранная футболка в репьях, на носу царапина, – Ракетаааааа!
Ракета, это серьезно. Мы строили ее уже два месяца, и судя по тому, как бежит Сашка, держась одной рукой за задницу, его отцу зачем-то понадобились жестяные чемоданы со строительными пистолетами, откуда мы умыкнули четыре коробки патронов на порох. А может это Лизка нажаловалась, я так и вижу, как она стоит, размазывая слезы по лицу кулачком и виновато шепчет на ухо матери, вздрагивая и поминутно одергивая платье в горошек. Я бросаю, такое интересное занятие, как забивание ржавых сотых гвоздей в разделочную досочку для кухни и молча бегу следом, по дорожке мимо кустов малины, а потом мимо зарослей чудовищного марсианского борщевика, туда, в конец улицы, к заброшенному дому, где уже на вытоптанной площадке привязанная к забитому совместными усилиями в землю лому, стоит наша метровая красавица-ракета, сделанная из водосточной трубы. Космосом мы бредили давно. Сашкин отец купил ему телескоп, и мы часами просиживали ночью на балконе нацеливаясь на Арктур или на Сириус. Разглядывали висящие над горизонтом Марс и Сатурн. А то и просто пялились в такие близкие кратеры на Луне. А потом возникла запустить в космос ракету. Маленькую, конечно. Но чтоб долетела. И вот теперь, когда все было готово к запуску, над нашим планом навис не то чтобы меч, но такой осязаемый солдатский ремень Сашкиного отца.
На небе ни облачка и солнце, склонившись к горизонту, лениво и безжалостно заливает всю деревню светом, пыль клубится от наших ног, как от какого ни будь грузовика в Аризоне. Васька сидит в клетке от сдохшего тем летом попугая Сеньки, в теньке под навесом рядом с ракетой, мы положили ему туда мышь про запас из сегодняшней мышеловки, но он ее лишь лениво трогает своей когтистой лапой, не выражая в общем никакого особенного интереса.
–Мяу, – говорит он недоуменно. Сашка сопит и вытаскивает из кармана горсть сухого корма, стыренного на кухне, открывает дверцу, старательно сделанную нами в верхнем, пассажирском отсеке и кладет его внутрь.
– Космическая еда, – почему-то шепчет он, и изготовившись идет открывать клетку. Мне жалко Ваську. Мало ли что, там же холодно в космосе. Пусть и всего несколько минут полёта. Но Сашка благоговейно произносит:
– Во имя науки! – Васька мяучит и сопротивляется, но вот дверца закрыта, шнур размотан. В руках у Сашки огромная коробка спичек, он несколько раз чиркает, но то огонь сразу гаснет, то спички ломаются. Я беру у него коробок из рук и молча поджигаю шнур.
– Ложись, – кричит Сашка, и мы падаем прямо в траву вжимаемся в землю, и громко считаем хором:
– Один, два, три…двадцать два, двадцать три…, – время тянется нестерпимо медленно.
– А может? – поднимает голову Сашка. И в этот момент раздается страшный грохот, как будто со всего размаха ударили в жестяной барабан только в сто, нет в тысячу раз громче. Летят комья земли, мы вскакиваем и с изумлением смотрим на столб пыли крутящийся вокруг лома. Направляющая выдержала, ракеты нет. Сашка задирает голову и приложив ладонь ко лбу смотрит вверх, в бескрайнее синее небо.
– Хорошо пошла! – важно говорит он, – по траектории.
Я ничего не вижу, но мне хочется думать, что с Васькой все хорошо, и я согласно киваю. У меня есть часы, хорошие, японские, подарок дяди Миши. Я нажимаю на кнопку «Пуск» и запускаю секундомер. По Сашкиным расчетам, которые он делал огрызком карандаша на внутренней стороне книжки про выход в открытый космос Леонова, полет должен длиться пять минут. Потом ракета должна вернуться и выпустить парашют. Это была моя гордость! Я сшил его из ткани, отложенной на Лизкино платье. Мама была не в курсе, но я, как мне казалось, справедливо решил, что если тканью два года не пользуются, значит можно! Ткань была что надо! Белая, крепкая и легкая. И что хорошо, не было на ней дурацких надписей или картинок. Шил я вечерами, на машинке, когда мать уходила во вторую смену работать в магазин. Зимой, она часто мастерила в полутемной комнате выводя строчку за строчкой и мне нравилось сидеть рядом и слушать ее рассказы, иногда она давала пробовать шить самому. Так и научился. В парашюте я был уверен на все сто. Главное, чтобы сработал, мы сделали реле времени из будильника и хлопушек, и несколько раз запускали пусковое устройство, засыпая двор конфетти и блёстками.
Пять минут прошло и часы запищали, я тревожно всматривался в небо, пытаясь разглядеть парашют. Внезапно, борщевик раздвинулся и на поляну вышел Сашкин отец. Мы изготовились было бежать, но солдатский ремень он бросил под ноги, подошел к нам грубо обнял, собрав в охапку и спросил, заглядывая в глаза:
–Целы? Ох, какое вы дурачьё!
