— Совсем не похоже. Это какие-то кустарные биопанковые эксперименты. Всё построено надёжно, капитан, с большим запасом по прочности и живучести.
Фигура с низким голосом шагнула ко мне поближе и заговорила прямо над моим животом, вероятно склонившись надо мной:
— Двенадцать видов яичников, пяти камерная матка, недоразвитые мужские гонады…
— Оу, да вы знаток, капитан!
— У меня брат увлекался биопанком. Всё говорил что мы все зря шерсти лишились, всё рассказывал мне, что хочет адаптироваться к русскому климату по-настоящему.
— Ну и как, адаптировался?
— Повзрослел, поумнел. Но привить мне любовь к биологии успел. Посмотрите, майор.
Фигура отошла от меня подальше и заговорила тихим голосом.
— Она синтезирует специальные фагоциты.
— Удивительно, никогда таких не видел! Какие умные…
— А ну ка взгляните в ядра поподробнее, вот вот хромосомы покажите.
— Это «он»?
— Однозначно, он. Вне всякого сомнения, капитан.
Тени ушли. Я был так погружен в процессы самовосстановления, что совершенно не задумывался как именно я их слышал тогда. Но восстановление шло своим чередом. Я нормализовал эндокринные процессы, очистил тело от повреждённых клеток с помощью аутофагии, восстановил недостающие в органах клетки и взялся за восстановление чувств. Больше всего у меня заняло восстановление зрения слуха и радиочувствительности, но в итоге я восстановился практически в полной мере. Судя по внутренним таймерам и прикидкам, у меня ушло на это около двух недель. А ещё через неделю я встал на ноги и даже начал нормально есть.
Комплекс базирования и обороны КБО «земляника» оказался настоящим произведением искусства русской инженерии. Большинство модулей, которые я ранее назвал «вагонами» оказались медицинскими модулями. Там было такое количество лекарств и медицинского оборудования, что я порой не верил своим глазам. Но больше всего меня удивило даже не это. Меня поразило, с каким уважением экипаж Земляники относился к пленным. Они относились ко мне практически с рыцарским благородством. Это меня подкупило и я всё таки взялся серьёзно учить русский язык и даже начал общаться с экипажем.
— Господин капитан. А цо стало з моими солдатами? Они все умарли? — наконец осмелился я спросить капитана, когда он проходил мимо моего модуля.
— Нет. Девятнадцать человек выжило. — Капитан протянул мне часть карт через окошко в двери — девять в очень тяжелом состоянии были отправлены в Варшаву вместе с погибшими.
Капитан протянул мне ещё по пять карт и продолжил:
— Пятеро потеряли зрение или слух, а ещё пятеро целы и невредимы. Ожидают отправки через дипломатические каналы. Я сожалею, но вас вообще не должно было здесь быть. Я понимаю, вы выполняли приказ. Так же как и мы. Ничего личного, Ковальский.
— А как же я?
Но капитан не ответил он молча ушел.
Я только без сил сел на свою больничную койку. Д этого времени я придерживался одного принципа: Мёртвым и раненным ты никому не поможешь, сначала помоги себе, а потом уже занимайся другими. Но когда я получил карты выживших, я стал вспоминать и пересчитывать тех кто погиб по моей вине. Именно я приказал идти в атаку, именно я позарился на чужое, именно моя гордыня и карьерные амбиции стали причиной гибели семнадцати молодых людей, и полной инвалидности для десятка других. Может быть если бы приказал не я, то скорее всего всё кончилось бы аналогично, если не хуже.
Я не стал додумывать эту мысль. Я выглянул в бронированное окошко модуля и заметил что из некоторых других модулей с воем сервоприводов начали выступать автоматические турели. Один только бог знает, сколько патронов хранилось в корнях «Земляники». Только добрая воля того парня, который предупредил нас об атаке сохранила жизнь мне и половине моего взвода. А ведь тот парень рисковал своей жизнью, чтобы предупредить врага об опасности. Мы отлично выполнили манёвр уклонения, все мы успели покинуть радиус поражения польской баллистической ракеты, но ранило нас именно защитное плазменное поле. Именно оборонительная плазма выжгла мои эльфийские чувства.
Я взял одну из карт, которая в доли секунды выгорела от плазменной вспышки как от десятилетий под солнцем. Я дорого поплатился за свою гордыню и чванство, я упал на койку и чувства нахлынули на меня с такой силой, что я не смог даже плакать.
— Что он делает?
— Грустит. — послышались шепотки за дверью.
— Бедняга, мобик наверное. Как и все те, остальные.
— Жалко бедолаг, Фюрер никого не щадит, особенно своих.
— И когда уже они повзрослеют, поймут что с оружием им тут нехер делать.
— Все вместе — видимо никогда. А этот добрый вроде, смотри вон за своих переживает.
— Откуда ты знаешь, может он побег обдумывает?
— Да хорош тебе параноить, Ефрейтер-Сергейтер.
— Эй, Пс! Немец! — обратился ко мне кто-то через окно.
— Цо?
— Эклер будешь?
Я поблагодарил их за угощение. Душистая выпечка и хрустящая, едва тёплая корочка таяли на блюдце, но я не решался попробовать. А солдаты смотрели на меня с интересом и никак не хотели уходить. Я ещё раз улыбнулся им, а они улыбнулись мне в ответ.