Нет, я не психолог и не последователь Фрейда. Мне бы со своими заботами тривиальными справиться, насущными, как некоторые говорят. Поэтому я позвонил Нине Петровне, это секретарь в приемной, и попросил, чтобы ко мне никто не вваливался до особого распоряжения.
Я смотрел на эту женщину и думал. Страшно завидовать таким чувствам, но ведь, оказывается, они существуют. И как хочет пусть чистюля-моралист их назовет, а они управляют человеком! Любовь?..
Ей далеко за тридцать. Внешность сохранила, правда. И привлекательная, и не запустила себя, как обычно, деревенские, хотя, конечно, будь она той же женой Ивана Григорьевича, но городской, да в центре, и манеры, и прическа другими бы были… Нет, будь она другой, она бы сюда не прибежала и здесь в уголке с узелком тюремным не сидела. Она бы… Впрочем, не хочу домысливать, кому захочется, дорисует.
Хотя я про городских ничего плохого не имею сказать, но вот такие, как эта, в уголке с котомкой мне больше по душе.
Позвонил Течулин, сказал, что привезли, я попросил, чтобы приводили.
Зуброва ввели наши оперы уже без наручников. Она вздрогнула и открыла глаза раньше, чем загремело множество мужских обутых тяжелых ног и раздались резкие возгласы в коридоре. Прислушивалась, глядя испуганно на меня, а когда дверь отворилась, она вскочила на ноги.
Старший доложился, все вышли. Двое остались стоять, Зубров на нее не смотрел, набычившись, уперся в пол, она вжалась в угол, не зная, что делать.
— Иван Григорьевич, здороваться будем? — попытался я отыскать его взгляд.
— Невелика разлука, — буркнул он. — Зачем понадобился?
— И присесть не желаете?
— Отчего же, — он сел на первый подвернувшийся стул у стены. — Я бумагу писал. Там все правильно. Я следователя требовал. А к вам зачем?
— Как же? Я же вас арестовывал?
— А она здесь что делает?
— Не спали там по ночам-то, Иван Григорьевич?
— Что это? Почему? — мотнул он головой, недоумевая. — Спал… Там что еще делать-то?
— Там много чего делают.
— Мне не до них!
— Там времени много, чтобы думать таким занятым людям, как вы.
— Там все думают.
— И вы думали, когда писали бумагу?
— Ваня! — вскрикнула она и бросилась к нему, но он уперся в нее диким взглядом, и она застыла, руки опустив.
— Чего здесь? Стой!
— Ваня! Я не прощения просить, — вымолвила она без слез.
— А чего?
— Мне прощения нет.
— Чего тебе?
— Я вместо тебя, Ваня.
— Чего она? — Зубров впился в меня красными воспаленными глазами. — Зачем сумасшедшую эту?
— Она не сумасшедшая, Иван Григорьевич, — покачал я головой. — Она вместо вас проситься пришла. В тюрьму.
— Чего это вы?..
— Вот так, Иван Григорьевич, — поймал я, наконец, его взгляд и уже постарался не упустить. — А вы бумагу…
— И чего?
— А ничего. В моей власти вас поменять местами. Она и пришла. Вон, узелок, видите? Вещицы принесла.
— Чего это вы? Шутите?
— Мне не до шуток. Бумагу вашу, что написали, врать не стану, еще не получил. Почта, видимо, запаздывает, а сообщение о ней имею, да и смысл знаком. Вы же начальнику тюрьмы еще написали, что убийство совершила ваша жена. Вот мне доложили об этом и просьбу вашу передали о личной встрече со следователем.
— Все так, — опустил голову Зубров.
— Ну вот, все, как просили.
Несколько мгновений в кабинете царила тягостная тишина, лишь как-то тихо и сдавленно, постанывала Анастасия.
— А она здесь зачем?
— Ваня! — вырвалось у нее.
— Уберите ее! — выкрикнул он.
— Так она не помешает нашему разговору, — покачал я головой. — Наоборот, как раз ее присутствие к месту.
— Я при ней говорить не буду.
— А зачем говорить? Главное увиделись, и это хорошо.
Зубров промолчал, только зубы сжал крепче, будто боялся лишнее слово сказать и старался не глядеть в сторону жены.
— Мы теперь следственный эксперимент проведем.
— Чего еще? — вскинул он на меня голову.
— Проверим одну версию.
— В кабинете? — Зубров зло покосился на закрытую дверь.
— А для этого больше ничего и не надо. Анастасия Семеновна!
Она отняла руки от лица, взглянула на меня, перевела взгляд на Зуброва.
— Вы же убили Чарова?
Она молчала, ничего не понимая, не сводя глаз с мужа.
— Савелия вы убили? — повторил я свой вопрос.
Она кивнула.
— Как? Расскажите.
Она мучительно вздохнула, готовая заплакать, с трудом сдерживаясь.
— Как? Пусть послушает ваш муж.
— Я убила.
— Вот, — не сводил я глаз с Зуброва. — Теперь расскажите, как совершили убийство. Где, при каких обстоятельствах? Каким образом? Кто присутствовал?
— Убила и убила…
— На все эти вопросы надо давать исчерпывающие, подробные ответы, — назидательно монотонно проговорил я. — В суде вас будут спрашивать и все это очень детально выяснять.
— Убила и убила…
— Каким образом?
— Каким?
— Ну да. Как убили?
Она заплакала, пряча лицо в колени, дрожащим голосом прошептала:
— Из ружья!
Плач усилился.
— Александр Григорьевич, — я накрутил номер телефона следователя. — Принесите мне в кабинет ружье, из которого было совершено убийство Чарова Савелия Матвеевича.
— Не надо! — вскрикнула она и откинулась к спинке стула, казалось, сознание готово было ее покинуть, — не надо ружья!
— Как же? Анастасия Семеновна, вы же из него стреляли?
