– Шокируй меня… Нечто, чего не знает всезнающая Эмери Уинтроп. – Я расстегнул три верхние пуговицы бесясь от того, как она прогнулась и уставилась на меня, бесясь от того, что мне это нравилось. Намеком показалась моя грудь, тут же покрывшаяся жгучими каплями конденсата. – У папы было больное сердце, ему требовались лекарства ежемесячно. Лекарства, которые стоили больше, чем могли позволить себе мои родители. Я узнал об этом, когда подслушал, как мама с папой спорили из-за счетов. Мне нужна была работа, но никто не платил достаточно хорошо. У нас не было медицинской страховки, а таблетки стоили три тысячи в месяц. Богатые жители Истриджа приезжали в Истриджскую среднюю школу и забирали бедных учеников, которым нужны были деньги. – Еще две пуговицы. – У меня были друзья, которые рассказали мне о боях. А потом ночь за ночью я проводил на ринге. Я часто выигрывал. Зарабатывал много денег для себя и еще больше – для придурков, которые ставили на меня. Я сказал маме, что устроился на работу, чтобы помочь со счетами. Я думаю, она всегда подозревала, как я зарабатываю деньги, но никогда не заговаривала об этом.
– Пока тебя не арестовали, – закончила Эмери, в ее взгляде зажглось понимание, – Бетти заставила тебя пообещать, что ты прекратишь.
Я встретил Фику той ночью в участке. Он стоял у входа, флиртуя с офицером, но остановился, увидев меня, и протер свою лысую голову тонкой рукой.
– Ты парень Хэнка Прескотта, – сказал он, кивнув мне.
Я усмехнулся, игнорируя кровь, которая стекала с виска по моей щеке.
– А вам-то что?
– Я часто его вижу. В госпитале. – О. Желание бросить ему вызов утихло, когда он продолжил: – За что ты тут?
– За драку.
Он кивнул и стукнул меня кулаком по плечу, потому что мои руки оставались сцеплены за спиной.
Я вновь увидел его несколько часов спустя, когда он пнул меня по ногам, разбудив.
– Давай. Поехали.
Я вскочил, когда он вынул из кармана ключи и позвенел ими перед моим носом.
– Вот так просто?
– Вот так просто, – он освободил меня с грацией лошади на льду, в процессе дважды ткнув меня ключом в запястья, – у меня тут связи, парень.
– Ты прекратил драться после этого, – добавила Эмери, – я помню.
На самом деле я подрался раз после, но едва ли назвал бы это дракой. Противник сильно уступал мне. Ничего этого я не сказал, расстегнув последние две пуговицы и позволив рубашке соскользнуть с плеч.
Глаза Эмери распахнулись. Она пожирала меня взглядом. Я знал, что она видела. Я каждый день видел это в зеркале, зная, что этого недостаточно.
Созвездия шрамов и порезов усеивали мою грудь и руки. Под грудной клеткой ножевая рана тянулась от пупка до спины. Рана плохо зажила, шрам все еще змеился по коже.
Она молча каталогизировала каждый из них, рассматривая напряженные мышцы и следы битв. Разноцветные глаза задержались на моей татуировке, прежде чем она подняла взгляд к моему лицу. Внутренности сжались, когда я понял, что ей понравилось то, что она увидела.
– Почему Рид не знает? – прохрипела она.
– Знает. Теперь.
И камень на его плече тут же согнул его спину, как только он все узнал. Он не осознавал, как легко ему жилось. Ма, папа и я позволяли ему оставаться солнечным мальчиком. Пока папа был жив, мы никогда не позволяли проблемам задевать Рида.
Ему никогда не приходилось покупать с папой еду в супермаркете, задаваясь вопросом, как объяснить маме то, что папа упал замертво в отделе женской гигиены.
Ему никогда не приходилось отказываться от стипендии в школе Лиги плюща потому, что это слишком далеко и он не сможет приехать помочь папе, если понадобится.
Ему никогда не приходилось забывать о собственном теле, подставляя его под кулаки… И ножи, когда какой-нибудь сверхпривилегированный мудак поставил деньги не на того парня.
Рид оставался невинен, как жертвенная девственница, чистота, за которую мы все боролись любой ценой. Он мог злиться на всех нас, но его гнев покоился на треснувшем фундаменте.
– Он держал это в тайне от меня? – К ак ни странно, Эмери не казалась обиженной. Это заставило меня внимательнее всмотреться в нее, соблазнившись идеей влезть ей в голову.
– Нет, – мои пальцы чесались от желания курнуть косяк, чего я не делал со времен старшей школы, – мы с мамой ничего не говорили ему вплоть до похорон.
На самом деле мама рассказала ему. Рид все еще злился на меня из-за котильона.
– Папа не хотел, чтобы он знал. Рид тогда ушел бы из футбола и использовал деньги на снаряжение и членские взносы, чтобы платить за папины лекарства.
– Он должен был это сделать.
Мгновенный ответ без промедления.
Это заставило меня ненавидеть ее чуть меньше, отчего мое раздражение переключилось на меня самого.
Мне стало интересно, что бы она сказала, если бы знала, что Гидеон тоже был в курсе. Он предложил использовать свои связи, чтобы включить отца в экспериментальную программу. Моим родителям было плевать на гордость. Они беспокоились лишь о том, чтобы у их детей не было проблем, и о том, чтобы проводить как можно больше времени с семьей. Больше их ничего не волновало.
