Одно дело играть трагедию на сцене перед зрителями, и совсем другое – быть ее участником в жизни. Все служители Мельпомены, начиная от актеров и кончая рабочими сцены, пребывали в шоке. Ведь совершенно очевидно, что одновременно два актера не могли уйти из жизни просто так, значит, им кто-то помог покинуть этот мир. Главный герой и героиня пьесы «Коварство и любовь» недвижимо лежали на сцене. Из-за грима они выглядели манекенами, а не людьми, небрежно брошенными куклами. Возле тел уже суетились оперативники. Здесь, на сцене, произошло нечто страшное. Но что? Похоже, кто-то из присутствующих выбрал удачный момент и убил артистов прямо во время спектакля. Загадочная смерть заставила каждого невольного участника трагедии посмотреть вокруг себя: кто убийца?
Боже, помоги мне смириться с тем,
что я не в силах уразуметь.
Боже, помоги мне уразуметь то,
с чем я не в силах смириться.
Упаси меня, Боже, перепутать
одно с другим.
Шел спектакль под интригующим названием «Коварство и любовь». В полутемном зале Заречный Степан томился второй час, порой отключаясь, и тогда в ускользающем сознании терялось время и место. Но когда вдруг тоненькая струйка пота, текущая по спине в результате напряжения от неудобной позы, возвращала в реальность, он сонно смотрел на сцену, а чаще на Яну. На нее смотреть куда интересней, потому что реакция Яны на происходящее на сцене была потрясающе живая. Она, не отрывая глаз, следила за персонажами, вздыхала, сводила бровки к переносице, все ее переживания отражались на ее хорошеньком личике. Степа честно пытался понять, что же так занимало Янку, но хватало его на пять минут, не больше, потом он снова отключался.
Артисты играли натужно, будто отбывали повинность. Они то бубнили под нос, из-за чего фразы сливались и напоминали тягучую молитву, то внезапно оглашали зал воплями так, что Степа вздрагивал. Женщины заламывали руки, рыдали по ничтожному поводу, и, что удивительно, слезы текли по их лицам настоящие. Особенно старалась главная героиня, создавалось впечатление, будто к глазам ее подведен кран, стоит его открутить, и нате вам – слезы в три ручья. Правда, она актриса, обязана уметь смеяться и плакать по заказу. Все равно Степе это не нравилось, и он отворачивался.
Мужчины в камзолах, в коротких штанах и париках произносили высокопарные фразы, какие ни один нормальный человек не скажет. Такими напыщенными словами подавиться можно, Степе неловко было воспринимать их на слух, а уж говорить... никогда. Господа пыжились, при этом зверски таращили глаза, можно было подумать, их мучили желудочные колики. Короче, скука смертная.
Когда Яна замечала, что Степа смотрит не туда куда надо, то есть не на сцену, а на нее, она ладошкой, прикоснувшись к его щеке, поворачивала его лицо носом к сцене, и он вновь заставлял себя сосредоточиться на спектакле.
Но вот две женщины заговорили друг с другом неестественными голосами. Одна из них, в пышном платье и в высоком парике, постоянно обмахивалась веером почему-то в районе паха. Говорили они долго. Очень долго. Степа придвинулся к Яне и зашептал:
– Кто эти две тетки?
– Леди Мильфорд и Луиза, – сказала Яна и тут же добавила: – Перестань дурака валять.
– Я не валяю. Я запутался. Кто из них кто?
– Леди Мильфорд – любовница герцога, но любит Фердинанда, она в шикарном платье. А Луиза в скромном платье, она тоже любит Фердинанда.
– Понял. А он их обеих не любит, да?
– Почему это? – и Яна уставилась на него с самым грозным видом.
– Ну, они же страшненькие. У леди лицо лошадиное, а у...
– Не мешай! – прошипела Яна и переключилась на сцену.
А в зале стояла тишина, словно в нем никого нет. Степа оглянулся. Зрители сидели квадратно-гнездовым способом, то есть рассеялись по залу, и было их мало-мало. Все таращились на сцену, будто там на самом деле происходило интересное действо. Степа (в который раз!) сделал над собой усилие и попытался вникнуть, в чем тут дело. Не вник. Уж потянулся третий час заточения в театре, посему захотелось взвыть: кончайте эту нудьгу, хочу домой! Но, судя по всему, нудьга закончится еще не скоро. Он развалился в кресле, практически лег, изучил потолок с огромной люстрой и прикрыл глаза ладонью, намереваясь поспать. Изредка бросал взгляды на сцену сквозь пальцы.
Роль одного из папаш играл круглый, как шар, актер, который вызывал у Степана Заречного отвращение. А фамилия у него летняя, солнечная – Подсолнух. Прошлой зимой было дело... собственно, дела не завели за неимением улик, ничего не удалось доказать, но артист Степана тогда очень интересовал, ну очень. По его мнению, это потрясающий циник, каких поискать, и сволочь. Сейчас, когда этот циник высокопарно вещал про грех, любовь и прочее, Заречный нечаянно... застонал. Это был стон человека, который не может слышать откровенную ложь и видеть притворство.
По залу прокатился смешок...
Яна толкнула его в бок локтем, а Степа прикрыл пальцами рот, изобразив виноватую мину. «Все, – сказал себе, – буду колоть подозреваемых на спектаклях нашего театра. Этой пытки ни один не выдержит». Он закрыл глаза, решив не открывать их до конца, и вдруг...
– Яд! Яд! Господи Иисусе! – внезапно заголосила женщина.
– У кого яд? – встрепенулся Степа, вызвав новый смешок в зале.
