— Я так и понял. Выморки дружно глазели на тело бывшей Койры. С весьма неопределенным видом. Очень может быть, пытались понять, кто теперь добыча. Я, честно говоря, сам хочу это понять: так-то они пока не собирались атаковать, просто тихонько уплотняли вокруг нас кольцо. Похоже, вокруг нас сейчас будут очень плотные ряды из полуста голодных выморков. Ну, и минут через пять нам остро понадобятся эпитафии. Правда, напарник рядом стремительно терял труповидность и приобретал нэйшевидность. Это даже как-то радовало, потому что ему, кажется, придется еще поднапрячься, и не на шутку. — Ну, и в связи с провалом дипломатической миссии — самое время начать действовать варварскими методами. В смысле применить оружие. — Оружие, Лайл? — отозвался напарник так, будто впервые об этом услышал. — Наше оружие, знаешь ли. Которое у нас есть, оружие. Ну, там Великий Варг, Десятый Элементаль, наше, мантикорью твою мать, Рихард, оружие! — Ах да, — вздохнул напарник, рассматривая смыкающихся вокруг нас выморков. — Насчет этого оружия я все хотел сказать тебе, Лайл… — Что у тебя головка болит и ты не в состоянии?! — …Видишь ли, дело в том, что это не я. Мгновение я осознавал. А потом сказал такое, что кольцо выморков на пару мгновений разомкнулось. Очень даже вовремя — потому что от коридора раздался грудной смешок, и голос Аманды промурлыкал: — Мальчики — вы что же, собираетесь тут задержаться? Вслед за этим полыхнуло бело-синим два-три-четыре раза, запахло свежестью, как после грозы — и в кольце выморков возникла аккуратная дорожка в сторону того коридора, по которому мы пришли. Заготовленный веерный с Печати я вмазал дополнительно — чтобы они не сомкнулись, пока мы будем проскакивать мимо. Повезло, не сомкнулись — а дальше только осталось бежать за Амандой и надеяться, что она знает — куда… Позади слышался треск двери, которой очень не повезло оказаться на пути выморков. — Догонят! — рявкнул я на ходу, прикидывая — как бы загородить этим тварям путь магией. — Не успеют, — отрезала Аманда, сворачивая к ближайшей лестнице — та наверняка выводила в основной зал. Наверху лестницы стояла Гриз Арделл. — Уши прикройте! — крикнула она, пока мы бежали по ступеням. И тут же, обернувшись: — Играй, Десми! В ответ тихо, надрывно пропела дудочка Крысолова. Наше оружие. Испытанное, проверенное оружие — вот только минус в том, что оно не выбирает мишеней. Я глубоко вдохнул, как перед погружением, сделал последний рывок вверх — и повалился на ступени, изо всех сил зажимая уши руками. То же самое сделали все остальные, потому что музыка ожила и заплескалась, и ударила, захлестнула, ложась удавкой поперек горла. Издалека донесся отчаянный визг крысы — «Не слушай!», как сквозь туман я рассмотрел Тербенно: вытянутого в струнку, бледного, пальцы трепетно сжимают дудочку, сам осторожно, медленно сходит по ступенькам, в подвал, а звуки окутывают его, скатываются перед ним, летят роем ядовитых ос, вонзают жала — без разницы в кого, во всех, во вся. Музыка становится зримой, осязаемой, наплывает со всех сторон, звуки толкаются и распирают изнутри, норовят разорвать грудь — и нельзя им подчиниться. Потому что может случиться все, что угодно: ты пустишься в безумный пляс, навсегда останешься пускающим слюни идиотом, упадешь мертвым. Потому что сейчас ты готов на все, чтобы угодить музыке — и нужно только благодарить Девятерых за то, что мелодии зятька с годами становятся более направленными, что выморки их выносят куда хуже людей, что это не продлится долго… Музыка срывается с цепи, носится вокруг нас оголтелой птицей, сотнями лезвий кромсая все на своем пути. Она может становиться любой стихией, его музыка — и в этот раз она, похоже, меч или стрелы, потому что где-то наверху звенят разбитые стекла, кто-то кричит, что-то бьется. Сорвался он все-таки, что ли? Ему же, наверное, тоже досталось, а чтобы мелодия не причинила больших разрушений, нужно быть предельно сосредоточенным, а еще есть возможность увлечься и заиграться, и играть до бесконечности, оглушая самого себя музыкой, пока не убьешь себя… Музыка неистовствует, плещет, гудит, расшибается волнами, раскачивая огромное поместье как утлую лодчонку. Кажется — хлынет через край, всю мерзость вымоет. Потом наступает отлив, и затихают последние звуки. Я отнимаю руки от ушей, чтобы удостовериться, что внизу всё тихо. Совсем тихо. Можно уже поднять голову. Рядом на ступеньках сидит Нэйш. Гриз стоит, опершись о перила — она-то наверняка успела затычки найти, только попробуй найди, когда несешься по коридорам. В ушах еще звенит, но это не мешает слушать тишину оттуда, снизу. «Выморки стали вымирками», — так говорит в таких случаях дочурка. — Достойное завершение вечера, сладенькие, — бодро говорит Аманда, любуясь рубином на своей груди. — Я же говорила — нужно чаще выбираться в свет. АСКАНИЯ ТЕРБЕННО — Честно говоря, терпеть не могу светские рауты, — весело говорит Хромец. — Но все-таки в них иногда есть какая-то прелесть.
