— Именно поэтому мне понадобятся твои таланты переговорщика. — А ты будешь очень заинтересованным наблюдателем? — А я буду, — острая неприятная усмешечка, — речью. Доходило до меня медленно. Грызун визжал и от паники пытался отгрызть себе хвост. А я стоял посреди безразмерного, пустого зала (пустого ли?), в котором гуляли подозрительные шорохи. И до меня доходило. Тот, кто общался с местными выморками, сделал своим посредником варга. Само собой, выморков заинтересует — если у них вдруг появится новый орган речи, взамен старого. Только вот та девочка на грани безумия, потому что сознание этих тварей настолько нечеловеческое, что любой, кто входит в него… — Лайл, — окликнул Рихард, когда я начал набирать воздуха в грудь, чтобы выложить — насколько это паскудный план. — Я больше не ученик. Я смогу продержать их… возможно, подчинить некоторых. И кто знает, может, тебе удастся с ними договориться. Само собой, вдруг с моей легкой руки мы заключим долговременный договор о дружбе и доверии, начнем взаимную торговлю и скрепим это все династическими браками. Ладно, времени придумывать что-то другое все равно нет. — Моя роль? Помимо переговоров, так сказать. Теперь я шептал. Глядя на колонны, шорохи за которыми слышались яснее. Вслушиваясь в звуки шагов по коридорам — ближе, ближе… — Продержись минут двадцать и вытащи меня, если не выйду сам. — Что — как всегда, любым способом от по морде до поцелуев? С поцелуями — это я уж с нервняка задвинул. На моей памяти Нэйша пару раз вышибали из состояния единения простым народным под дых или в челюсть, так что у меня тут, вроде, как редкий случай, когда можно без последствий двинуть напарнику. Жить бы и радоваться, только… Нэйш обернулся, быстро сунул мне в руку свою брошь-бабочку. Прищурился и поднял палец, будто вспоминая о чем-то упущенном. — Еще кое-что. Выбирай… точки приложения силы. Сломаешь мне нос — я ударю в ответ. Я подавил стон, глядя как выморки — ну, а кто еще: кукольные лица, блестящие наряды, волна одуряющего кумара — потихоньку выползают из темных углов, выглядывают из-за колонн, из выходов. — Я-то надеялся, ты подскажешь, о чем мне с ними разговаривать. Нэйш наконец показал зубы. В оскальной половинчатой ухмылке, которую приобрел, когда у него был ожог на половину лица. — О, не сомневаюсь, вы найдете общие темы. Глаза у него на этот раз не посинели — некуда, они и без того синие от зелья Аманды. Исключительный просто застыл, чуть наклоняя голову то вправо, то влево, будто к чему-то пытался прислушаться… настроиться на что-то? С лица у него сползала ухмылка — сначала она, потом все остальное выражение, потом просто жизнь, так что физиономия варга начала казаться совершенно пустой и мертвой. Выморки были все ближе, и я предупредительно поднял ладонь с блеснувшей синеватым Печатью. Но они не нападали. Просто прогуливались вокруг — семь… восемь… так, уже одиннадцать. С порядочным недоумением на украденных лицах. Потом Нэйш приоткрыл губы. Голос раздался тягучий и медленный, совсем чужой, будто слова выпихивались изо рта через силу. Как будто тот, кто говорил, с трудом их подбирал. Или насильно двигал челюстью посредника. — Зачем… привёл… одержимого? К такому вопросу жизнь меня не готовила. Вообще не готовила к разговорам с не пойми-какой дрянью, из-за вопросов о принадлежности которой в Академии уже все копья переломали. Интересно, сколько научных статей написали бы о словечке «одержимый»? — Потому что мне нужно было с вами поговорить. Нужна была речь. Поговорим? Дрянное представление — пытаться влезть в шкурку дипломата, когда напротив тебя застыл твой напарник с ничего не выражающим лицом. Когда его губы разжимаются против воли, силясь обрисовать: — Это… не та. Был другой… другая. Этот… одержимый… плох… плохо. Когда даже выморки признают, что у Нэйша мозги набекрень. Боженьки, если выживем, я ему это в подробностях… — Другой нет. Говорить будем через этого. Шкура поднялась, облепила, прижалась — новая, плотная, шкура переговорщика с выморками, торговца, дипломата. Шкурка надежно прячет то, что внутри — заходящийся от паники грызун, отсчет времени, тревога, мысли — тридцать тысяч в час (они зовут одержимыми не варгов, тогда кого? Подумать после, Гроски, с чего начнёшь?)… — Мы… не будем… мы его… По лицу Нэйша прошла короткая судорога, а кольцо выморков поредело: это с полдесятка особей вдруг запнулись за собственные ноги и покатились по полу. Бах, шлеп, плюх. Играем с козырями, Гроски. — Вы не сделаете ему ничего, — голос спокойный и звучный, наполняет зал, и нет в нем ничего общего с крысиным визгом внутри. — Вы будете слушать. Если, конечно, хотите жить. Вы хотите жить? — Что… такое… жить? То-то мне казалось, что у этих тварей инстинкт самоубийцы как у Рихарда, просто им защитные амулеты повыдавать забыли. — Существовать. Питаться. Размножаться. Быть как сейчас. Не умирать. Молчание. Нэйш наклоняет глаза, глядя бессмысленно и пусто, только вот челюсти стиснуты, будто приходится терпеть боль. Будто погрузился под воду и нужно удержать себя и не рвануться на поверхность. — Умирать? — То, что вы собирались только что сделать с ним. И то, что вы делаете с людьми там, наверху. Что вы вообще делаете с другими… с живыми. — С добычей? — С теми, кого вы считаете добычей. Меня, например, точно считают: вот они стягиваются сюда, сплетаются в хоровод вокруг нас: семнадцать… сбился, но уже больше двадцати… мужчины и женщины, на кукольных лицах алчность, и проклятый дурман так и плавает в воздухе, только вот ему не пробиться через мою новую шкурку. — Умирать… быть добычей? — Можете так считать. Тронете его или меня, не выслушаете меня — и станете добычей все до единого. Сегодня же. Сейчас. Ну, будете слушать? — Мы — станем… добычей? — Если только мы не договоримся. Молчание. Позволить себе моргнуть. Так, зря позволил: их уже опять больше, кружатся, перетекают с места на места, яркие наряды пестрят в глазах, и фигура напарника выступает из этого водоворота зловеще: неподвижность, белая рубашка, темные волосы, серое лицо… — Ошибка. Мы… не добыча. Ещё одна тень — скользкая, серебристая, гибкая… Койра Мантико. Вернее, то, что мы считали Койрой Мантико. Не знаю, почему Нэйш не полез ее охмурять, но, наверное, ему повезло. Соблазнительность во плоти: глаза блестят, улыбка — затопляет лаской, сулит невиданное счастье; и она стоит — источает притягательность с дурманом пополам, только вот молчит — потому что чужие губы движутся, произнося, подбирая слова. — Я… мы слушаем. Я… мы говорим. Ты говоришь неправильно. Ошибка. Мы — не добыча… Другие — добыча. Другой… был договор… разговор. Тот… та… Сказал… ла. Будет добыча. Сделка. Много. Много добычи. Ждать. Потом приманить. Потом… можно. Можно. Почему… ещё сделка? — Потому что вы заключали её не со мной. — Заключали… с той. С тем. Сказал… ла — знает, где добыча. — Ошибка, — это сказал уже я. — Тот, с кем вы заключали сделку, выбрал не ту добычу. Охотится не там. В этой местности главный я, вам придется выслушать мои условия. Молчание. Нэйш со свистом втягивает воздух сквозь зубы, на лбу уже сетка вен проступила — держись, чтоб тебя, только держись, еще рано, времени мало прошло… Выморки кружатся, сплетают пёструю сеть, в глазах рябит, голова начинает идти кругом. — Ошибка. Главный… другой. Другая. В этом гнезде. Другой. Говорил… говорила ждать. Мы делаем… хорошо. Как сказали. Как… кхх… — тут у Нэйша перехватило горло, и слова засочились так, будто их выжимали через силу. — Как… договари-ва-ли-сь. Плоховато у них с различением пола — он, она, не поймешь, а больше и не выспросишь. Ну, про главную в гнезде — ясно, Мантико, а вот кто там был второй? — Ошибка. Она теперь добыча, — даже если Мантико жива-здоровенька, ее здесь нет, и возразить она не может. — А главный я. Так что нам придется заключить другую сделку. Может статься, получше той. Молчание. По выражению лица Нэйша ничего не понять, он только выцветает каждую минуту. Но все равно кажется, что твари в замешательстве. Койра Мантико — то, что носит ее имя — улыбается широко и бездушно и, кажется, очень не против подкрепиться нами — незадачливыми переговорщиками. — Говори, — падает с губ нашего варга. И я говорю: — Сейчас вы получили часть обещанного. Нужно подождать ещё. — Подождать? — Да. Остановиться. Прекратить охоту. И подождать. Потом я дам вам другую добычу. Больше. — Тот… та… говорил лучше. Тоже… другую добычу потом. Тоже… больше. Но сейчас — тоже… Отлично, неведомый переговорщик собирался продолжать плодотворное сотрудничество с выморками. А я их, кажется, разозлил. — Мы голодны… сейчас. Мы не будем… ждать… Не хотим… потом. Сейчас! — Не будет никакого сейчас, — слова приходилось заколачивать в черепушку к тупым тварям тяжеленными кольями. — Будет только потом. Или никогда. Здесь вы никого больше не получите. Ослушаетесь — станете добычей сами. Подождать — или умереть. Подождать немного, да. Пока сюда не явятся маги Шеннета и не вычистят эту нечисть отсюда под корень. Подождать… сколько там продержаться, минут пять осталось? Давай, исключительный. А потом уж — в любом случае, да? С Шеннетом, без Шеннета — мы же небезоружны, ты сам говорил… — Тут… ты главный? Тут… твоя добыча сейчас? — Да, — сказал я, пытаясь звучать как можно грознее. — Это моя добыча. Они движутся почти неслышно, и это крайне погано — весь этот хоровод, и нет звука шагов — переступают и переступают, только одеждами шуршат. И голодные липкие взгляды ползут под одеждой, и я не желаю даже представлять — что там внутри у этих тварей. — Можем… сделка. Мы добыча… ты добыча… поделим. Нервно загоготать будет совсем неприлично — это так, припомнить на досуге, как мне предложили сожрать половину поместья Мантико. Сейчас — нужно жать. — Нет. Вы прекращаете и ждете. Или вы умираете. — Мы не добыча! Другие… добыча. — Ошибка, — спина уже мокрая, будто все поместье обегал, и губы пересохли. — Не всё здесь ваша добыча. Вы не поняли условий. Для меня… для нас — добыча такие как вы. И как ваши собратья. Что-то они задвигались. Задергались, подались навстречу, смыкая кольцо. Не знаю, что им там продемонстрировал Нэйш в своей памяти, чтобы подтвердить мои слова — или, может, они поверили без демонстрации, а просто проголодались… — Игра. Обман. Вас мало. Нас много. Много. Много! Не мы добыча. Вы здесь добы… Хруст, звуки падения, какое-то отвратительное чавканье — боковым зрением я увидел, как ближайших выморков скрутило и скорежило. Опять вмешался Нэйш, спасибо большое, исключительный, а теперь держись, осталось немного, мой внутренний метроном уже отстучал почти сколько надо… — Да. Нас мало. Но у нас есть оружие. Чтобы уничтожить вас всех. Только вот если судить по перекошенному лицу этого оружия — с ним что-то очень неладно. Лицо как-то странно дергается, и грызун уже верещит, что напарник подзадержался разумом в непрекрасных мозгах этих гадов, так что пора бы заканчивать. — Оруж-ж-ж…? Пальцы варга медленно поползли к поясу, вопросительно коснулись дарта — мол, такое? — Другое. Чтобы убрать вас всех сразу. Ну так как — заключим договор? Вы немного подождете. Потом получаете еще добычу. Ну? Зря болтаю, их интересует не это. Тварям очень интересно то, что может сделать добычей их — и что мы не очень-то хотим пускать в ход. Может, потому что Нэйш не выйдет из слияния после смерти выморков, может из-за того, что варгам убивать нельзя — не знаю. — Оружие — одержимый? Догадались, твари.
