– А… Алексей Федорович, – выговорил князь с усилием и оглянулся на Столыпина. – Да, но… как же так?
Депутат от социал-демократической партии Алябьев в щегольском галстуке собственной персоной в секретном кабинете министра внутренних дел?!
– Алексей Федорович уже несколько лет внедрен в самые радикальные революционные круги. Ему там полностью доверяют.
Шаховской ничего не понимал.
– Но ведь говорили о вашем выходе из партии! Социал-демократы выборы в Думу бойкотировали, вы одиночкой шли.
– Это ничего не значит, князь, – возразил Алябьев твердо. – У подпольщиков свои игры. Я был и остался в партии.
– Алексей Федорович, – самодовольно сказал Столыпин, – один из ценнейших наших сотрудников.
– Выходит, вы знали о заговоре против министра финансов?!
– Нет.
– Как это возможно?
Алябьев отошел к окну и заложил руки за спину.
– Конспирация, Дмитрий Иванович. Когда планируются столь серьезные операции, о них знают только непосредственные исполнители и два члена ЦК. Не три и не четыре!.. Чтобы в случае провала полиция во главе с Петром Аркадьевичем, – тут он слегка поклонился министру, – не могла выйти на след других руководителей боевых групп, и партия не была бы обезглавлена. Об этом заговоре я ничего не знаю.
Князь все еще не мог поверить.
– А ваш помощник?! Он-то откуда узнал?!
– Как всегда, Дмитрий Иванович. То, что держится в строжайшем секрете, так или иначе становится известно почти случайным людям. Мои товарищи по борьбе все же самые обыкновенные человеки, хоть и мнят себя архангелами и вершителями судеб народных. Кроме того, постоянная игра в заговорщиков очень утомительна и требует специальной подготовки, каковой у большинства из них нет. Я уверен, что проговорился кто-то из непосредственных исполнителей, а Борис был рядом.
«Не зря Монте-Кристо вспомнился, – подумал Шаховской. – Уж больно все происходящее напоминает авантюрный роман».
– Мне Борис не доверяет, – продолжал Алябьев, – считает меня болтуном и позером, особенно после того, как я решился баллотироваться в Думу, якобы предав идеалы революции. Он сам состоит в партии, как и большинство молодежи, не столько потому что марксист, сколько из-за романтических грез о всеобщем равенстве, какового нет и никогда не будет в этом мире, да и как там, на небесах, неизвестно.
– Так или иначе, князь, бомбометание и стрельбу, о которых Алексею Федоровичу становилось известно, нам удавалось предотвратить, – вмешался Столыпин, – впрочем, не всегда. Время от времени приходилось молча и бездейственно наблюдать, как совершается страшнейшее из преступлений – убийство. Тем страшнее, что погибали ни в чем не повинные.
– Как?!
– Алексей Федорович должен был продолжать работу, – жестко сказал министр. – Подозрения в его адрес привели бы к катастрофе. Мы не можем всякий раз вмешиваться.
– Позвольте, это… бесчеловечно.
– Согласен, – спокойно сказал министр, и Шаховской посмотрел на него.
Под окнами с выставленными зимними рамами прогрохотала конка, и князю вдруг захотелось на воздух, к людям, которые спешат по своим делам, в Думу, где идет очередное заседание. Ему показалось, что там, в Думе, все хорошо и правильно устроено, вот-вот, еще немного, и она заработает, как и положено парламенту, и настанет жизнь ясная и понятная, без темных войн, какие охранка ведет с революционерами, без секретных агентов, которые, оказывается, все время рядом и решительно на агентов не похожи, обыкновенные, нормальные люди, и думская работа, еще вчера представлявшаяся ему трудной и неблагодарной, представилась единственно правильной.
Если парламент не справится, понял в эту минуту Дмитрий Иванович совершенно отчетливо, никто и ничто не поможет. Напрасно Столыпин уповает на жестокость и подавление террора террором. Даже если наводнить общество сверхсекретными и сверхтайными агентами, ничего не выйдет, не наступит никакого мира.
– Однако в данном случае положение столь серьезно, что Алексею Федоровичу пришлось взять на себя заманивание господ революционеров в ловушку.
– А что потом? Как же вы будете?
– Разумеется, о дальнейшей работе Алексея Федоровича в социал-демократической партии не может быть и речи. Я думаю, нам придется пустить слух о его гибели от рук жандармских палачей, – министр опять улыбнулся. – Возможно, ему придется перейти на службу по департаменту иностранных дел и работу за границей. Впрочем, это вопрос не сегодняшнего дня. Прошу к столу, господа.
Шаховской и Алябьев подошли. Князь все думал: как хорошо на воздухе.
– Руководители боевой группы через Алексея Федоровича назначили встречу неизвестному миллионщику, то есть вам, князь, в доме на углу Малоохтинского и Суворовской, вот здесь, – Столыпин показал на карте. – Дом этот нам хорошо известен, там чего только не было – и склад, и мастерская по набивке патронов. Сейчас там изготавливается бомба для министра финансов и нескольких десятков несчастных, которые окажутся с ним в одном поезде.
– Уже изготовлена, насколько я понял, – встрял Алябьев.
– Находится там же или перевезена?
