Если б она засмеялась русалочьим смехом или сказала, что «рабочий день еще не кончился», он бы извинился и ушел. Ничего и никогда не вышло бы из проводов до облезлой двери подъезда на Мясницкой, историй про «Детский мир» и музыкальную школу, из хруста ноябрьского льда под ногами, из разговоров про яблоки и тысяча девятьсот шестой год.
Варвара Звонкова поделила оставшееся яблоко пополам и заявила:
– А хоть бы и к бабке!
И стала снимать халат.
– Лев Иосифович, Лев Иосифович! Я ухожу! Автоклав сам выключится, следить не нужно.
– Хорошо, – откликнулись из-за реторт. – В добрый час!
На улице Варвара немного пощурилась на холодное солнце, ни с того ни с сего выглянувшее в узкий просвет между домами, независимо повела носом и взяла Дмитрия Ивановича под руку.
– Ну, куда идти? Где ваша бабка?
Шаховской поцеловал ей руку, и она ему улыбнулась своей дивной улыбкой.
– Вы меня все время сбиваете, – сказал он первое, что пришло в голову. – Мне нужно искать исторические версии и думать о прошлом. А я думаю, как бы нам с вами увидеться!..
– Так бывает, – ответила Варвара совершенно серьезно.
– Редко.
– Редко, но бывает.
– И не со мной.
– Ну, и не со мной точно! – подтвердила Варвара.
Тут его телефон грянул марш. Он грянул так, что на них удивленно оглянулись какие-то прохожие, не ожидавшие ничего подобного.
– Слушайте, зачем он у вас так орет?! – спросила она.
– Я не знаю, что сделать, чтобы не орал! – Шаховской выхватил телефон. – Я его на пол кинул, так он вообще… распоясался. Да!
– Дмитрий Иванович, – сказал в трубке знакомый насмешливый голос. – Вы сию минуту никуда не опаздываете?
– Петр Валерианович?
– Я, я, – отозвался Ворошилов. – Можете сейчас в Думу приехать?
– Наверное, могу.
– Тогда приезжайте. Я переговорил с Александром Бурлаковым, о котором, помните, у нас содержательная беседа была.
«Еще бы не помнить!» – подумал Шаховской.
– Я ему рассказал, что вы… с нашей стороны человек. Не прохиндей какой-нибудь.
«Я не прохиндей», – подумал Шаховской.
– Он готов по мере возможности ответить на ваши вопросы.
– Спасибо вам, – сказал профессор. – А я так понял, что помогать вы мне не собираетесь.
Ворошилов помолчал.
– Когда могу, всегда стараюсь быть полезен, Дмитрий Иванович. И номер мой зафиксируйте, чтоб легче нам было друг друга обрести в случае надобности. Пропуск вам я заказал.
Дмитрий Иванович попросил еще пропуск для Варвары Звонковой, Ворошилов нисколько не удивился или сделал вид, что не удивился, и записал «данные».
В Думе Шаховской вдруг почувствовал себя героем и отчасти «государственным человеком», как выражался полковник Никоненко. Все же Варвара ни разу не была в этом интересном месте, а он здесь – почти старожил. Подумаешь, в коридорах путается и на лифте не туда уезжает!
– А в буфете можно кофе выпить? Или там только депутатам наливают? – спросила она.
– Что вы, ей-богу, Варвара Дмитриевна!
– Страшно любопытно выпить кофе в Думе.
Шаховской не стал говорить, что кофе здесь самый обыкновенный, и места мало, тесно, шумно, сесть негде, чаще всего приходится стоять за высокими круглыми столиками, как в рюмочной. Конечно, интересно, еще бы! Все это страшно интересно увидеть… своими глазами, а не в новостях по телевизору.
Странным образом они приехали сразу именно туда, куда нужно, не путешествуя по цокольным этажам и переходам, и нос к носу столкнулись с режиссером Говорухиным.
– Дмитрий Иванович! Здорово! Ну, ты посмотри, а? Я отсюда, а он сюда!
Поглядел на Варвару немного гусаром и представился:
– Говорухин Станислав Сергеевич, режиссер.
– Здравствуйте, – выговорила Варвара.
– Ты в нее, что ль, влюбился, Дмитрий Иванович? – И, понизив зычный голос, Варваре почти на ушко: – Точно вам говорю, влюблен! По роже сразу видно.
Он величественно шагнул в лифт, оставив за собой общее смятение чувств, и только оттуда засмеялся и помахал зажатой в руке кепкой.
– Слушайте, Дима, – сказала Варвара, когда двери кабины закрылись. Вид у нее был такой, как будто она только что пробежала стометровку и еще не успела отдышаться. – Какая у вас тут… насыщенная жизнь.
– Это же парламент.
– Вот именно! А со стороны кажется, что здесь не люди, а, не знаю, статуи, понимаете? Статуя Станислава Говорухина. Статуя еще какого-нибудь деятеля.
– Люди, – сказал Шаховской. – Конечно, люди! Недавно на заседании вспоминали, как двадцать лет назад, когда эта Дума только зарождалась, все ждали зарплату. Декабрь, Новый год на носу, а денег ни у кого нет. И зарплату дадут только в январе, а это девяносто третий год. Ни еды, ни питья. И непонятно, что со страной будет. То ли гражданская война, то ли еще какая-нибудь. Как в девятьсот шестом, один в один.
– Все повторяется?
– Не знаю, Варя. Мне кажется, не в повторении дело.
– А в чем?
– Есть путь, и по нему надо пройти. Его нельзя ни обойти по обочине, ни проскакать на коне, ни облететь на самолете. С него можно свернуть в кусты, как в семнадцатом году, но так или иначе придется вернуться, причем именно в ту точку, с какой свернули. И дальше идти. Проскочить вперед не удастся. Пока не пройдешь, ничего не будет.
– Чего – ничего?
