Он гладит меня по щеке большим пальцем и дарит легкую улыбку, которая не отражается в его глазах. Целует меня в кончик носа, а затем отстраняется от меня. Мои вопросы остаются без ответа, и я просто наблюдаю, как он исчезает за кухонной дверью.
– Как ты? – спрашивает меня Сабин, поправляя прядь волос, выбившуюся из моего небрежного пучка.
Все внутри меня кричит
– Давай поторопимся, пока Айдин не начал психовать.
Киваю и утыкаюсь носом в уютную грудь Сабина, в его сильные руки, обнимающие меня.
– Почему мы снова это делаем? – поддразниваю я, пытаясь поднять настроение.
– Потому что так будет правильно.
Снова киваю, принимая простой ответ, и игнорирую все мысли, которые говорят мне, что, если бы мы поменялись ролями, я, вероятно, была бы собственностью Адриэля до конца своих дней. Я почти уверена, что Лахлан продолжал бы жить своей жизнью и притворился бы, что меня никогда не существовало, вместо того чтобы подставлять свою шею ради меня. Дерьмо. Иногда быть большим человеком отстойно, как немытые волосатые яйца.
Из груди Сабина вырывается смех, и я понимаю, что, должно быть, произнесла последнюю фразу вслух.
Оглядываю дом, который только-только начала назвать своим, и делаю глубокий вдох.
Беларусь, готова ты или нет, но мы идем.
Смотрю в иллюминатор на усыпанное звездами небо. Иногда под самолетом появляются облака, и мне нравится думать, что мы не летим, а плывем из Утешения в Беларусь. В моих наушниках заканчивается песня
Ко мне подходит Энох, и, прежде чем я успеваю вытащить наушники, чтобы услышать, что он хочет сказать, он резко поворачивается влево. Менее чем за секунду нерешительность и вопрос на его лице сменяются злобой. Немного приподнимаюсь, чтобы проследить, на кого Энох сейчас рычит, и не испытываю ни малейшего удивления, обнаружив Бастьена. Секунду раздумываю, хочу ли я вообще знать, что происходит.
Я нахожусь примерно в двух секундах от того, чтобы просто откинуться на спинку кресла и позволить им самим во всем разобраться, когда Энох набрасывается на Баса.
Вытаскиваю наушник и отстегиваюсь, чтобы вмешаться.
– Мы бы никогда, черт возьми, этого не сделали! – кричит Энох Бастьену, взмахивая руками, его глаза полны огня.
– Чушь собачья! Ты прекрасно знал о планах своего отца и остальных старейшин. Вы все так хотели, чтобы она поселилась с вами, и так быстро начали тренировать ее, чтобы выяснить, на что способна ее магия. Думаешь, мы тупые? Думаешь, мы не знали, что ты и твой папочка пытались свести ее с тобой? – бросает обвинение Бастьен.
– Брось, Фьерро. Несмотря на твою бредовую теорию заговора, у нас не было какого-то грандиозного коварного плана по похищению Винны. Никто даже не знал, что ваш ковен хотел заявить на нее права до гребаного суда, – вмешивается Нэш.
– Кто-то должен был что-то сделать, – добавляет Энох. – Непохоже, что вы, парни, мешали ее дяде обращаться с ней как с дерьмом.
– Лучше бы тебе закрыть свой рот, Клири, – кричит Нокс и вскакивает. Остальные парни тоже встают, и напряжение из сильного и неприятного превращается в удушающее. – Ты не можешь притворяться, что ты какой-то гребаный герой. Не тогда, когда мы все знаем, чему ты позволил случиться с Райкером.
Энох раздраженно вскидывает руки.
– Твою мать, я был ребенком. Я не знал. Я думал, у всех дома так же, как у меня. Я, черт возьми, понятия не имел, что делал с ним его отец!
– Ты был его лучшим другом, и все было очевидно. Я сказал своим родителям, что что-то не так, и они в тот же день обратились к совету. И это
Я потрясена откровением Нокса, и мой взгляд переключается на Райкера. Он стоит рядом с другом, положив руку ему на грудь, чтобы не дать ему продвинуться дальше. Выражение его лица жесткое и непроницаемое, но в небесно-голубых глазах вспыхивает грусть.
– И вот мы снова обсуждаем чушь о
