Алиса то и дело приносила всем чай-кофе-печенье, мило улыбаясь; вернулись Василиса с Сэнди — Василиса обратила в подчинение еще одиннадцать выживших скакунов, по большей части из четвертого отряда, и теперь четырнадцать биомашин стояли под навесом беседки неподалеку от выхода из здания.
Ушан с Яриком-Слаем так и оставались наверху живыми глазами, к ним отрядили несколько офисных сотрудников для компании и как посыльных. Еще наверх поднимался выбравшийся из жилого отсека Барби. Избранника Апполона ни к каким ответственным и полезным действиям не привлекали — он просто опасен в своей незамутненности. Что, кстати, Барби и доказал почти незамедлительно, ради шутки войдя в зал управления в массивном рогатом шлеме одного из рыцарей скверны, едва не выхватив за это по рогам, в прямом и переносном смысле.
Про то, что сегодня в мире погибли десятки, если не сотни миллионов человек, никто не говорил и не вспоминал, словно барьер для психики у всех возник. Столь огромные цифры просто не воспринимались, проходя пока лишь безликой статистикой, которую только предстоит осознать. Если совсем недавно Алиса стояла и тыкала в кнопку погасшей кофемашины, цепляясь за последнее уходящее спокойное мгновение, то сейчас все подобным образом концентрировались на обыденном и простом общении, так же цепляясь за вчерашнюю модель мира, ушедшую навсегда.
К вечеру всё вокруг понемногу успокаивалось, тем более что никакой враждебной активности токсичный циклон над нами не проявлял. Пусть темные, почти черные облака так и висели, но молний ядовито-кислотного цвета наверху практически не видно — похоже, рабочая версия о саморассасывании подтверждается.
— Если завтра днем признаков скорого исчезновения циклона не появится, к нам попробуют отправить эвакуационную группу, — поставил нас в известность Виктор Петрович, который постоянно был на связи с Новосибирском, где расположился штаб сформированного Сибирского фронта, развертывающегося сейчас линией оборонительных укреплений.
— Виктор Петрович, а вы историю расскажете? — неожиданно спросила Сэнди у ректора.
— Какую историю?
— Про «бить себя по лицу?»
— Ах это, — улыбнулся Виктор Петрович. — Ничего ж еще не закончилось.
— Ну мало ли, как оно ночью обернется, а мне очень уж интересно.
Ректор вздохнул и головой только покачал.
— Виктор Петрович. Очень вас прошу, — делая ударение на каждом слове, вежливо улыбнулась Сэнди.
Очень ее, похоже, задело обвинение собственной страны в инициации блэкаута в тридцатом, когда почти весь мир выключился. Виктор Петрович вздохнул, явно досадуя на свою секундную слабость — тогда, когда мы ошарашенные событиями сидели на террасе ожидая последствий, он явно позволил себе лишнего в общениях.
Было совершенно ясно, что если уж Сэнди таким тоном «очень просит», отказать ей сейчас — значит обидеть, или дать повод запомнить отказ. Поэтому Виктор Петрович, по здравому размышлению, все же решил рассказать.
— Давно было, почти полвека назад. Девяносто шестой год, я тогда студентом был в Ленинграде, вернее в Петербурге уже. Была у меня машина — Вольво 740-й серии, чудом досталась, битая-перебитая, та еще история приобретения была. Я это к тому говорю, что вы просто не можете представить, что это было за ощущение — вам сейчас даже межгалактический космический корабль подари, таких эмоций счастья от приобретения не испытаете, как я в те времена. Ладно, это лирика все. В общем как-то поссорился с девушкой, домой не пошел, там родители, вопросы, так что глубокой ночью сидел в машине и пил портвейн… Ну, бормотуху, вернее, тогда портвейна так-то в ларьках не было — порошковая бодяга, перемешанная со спиртом и отработкой машинного масла, зато по мозгам шибало ого-го. В машине я сидел на обочине проспекта припаркованной, это важно. И останавливается рядом со мной экипаж ГАИ, и тут я вдруг отхожу от горя расставания и понимаю, что попал-то серьезно — тогда ведь датчиков или видеоконтроля, не говоря уже об омнифонах и близко не было. За рулем — за рулем, пьяный — пьяный, и неважно что машина стоит, в итоге либо лишение прав, или плати.
— Штраф? — переспросила Василиса.
— Наивное поколение, — усмехнулся Виктор Петрович. — Взятку, конечно. Время тогда… не лучшее было, мягко скажем. Ну и мне гаишники по стандарту, мол давай — сто долларов на месте или поехали на освидетельствование. А сто долларов — у меня тогда зарплата в месяц тридцать пять была. Денег на взятку нет конечно, ну а портвейн — жидкость в бутылке с надписью портвейн, по мозгам-то хорошо ударила, и я вдруг гаишникам говорю: «А я на вас жаловаться буду, что вы меня избили». Они улыбаются, аргумент их явно позабавил. Я боксом тогда занимался, ну и что-то помутилось у меня в голове, как давай сам себе накидывать! — Виктор Петрович продемонстрировал, как бил себя по лицу.
