– Утонуть негде, – бормотал Сенька, методично прощупывая русло ногами; в самом глубоком месте ему было лишь по горло. Он медленно смещался вниз по течению – если Иван и вправду утонул, то он где-то рядом, ленивая малоподвижная река не могла унести свою добычу далеко.
Обшарили, казалось, каждый метр дна ниже того места, где в последний раз видели Ивана, но тело его словно испарилось. У ныряльщиков уже зуб на зуб не попадал, и они всё чаще падали на берегу, чтобы передохнуть.
– Да нет, нету его здесь, уже бы нашли.
– А где же?
– Водолаза надо бы.
– За водолазом послали.
За рекой глухо бормотал гром, над обрывом наконец показался тёмный край тучи, медленной, неповоротливой и неотвратимой.
Пляж быстро опустел. Только кучка полуголых растерянных людей на берегу не спешила укрыться от дождя; отрезвевшие мужики боялись поверить тому, что случилось, и не могли найти хоть какую-то зацепку, сколь-нибудь вразумительного объяснения, куда же исчез человек? В сторону Натальи глядеть не отваживались, молча одевались, и одевание это как бы подводило черту под минувшим, черту окончательную и бесповоротную. Петька лишь ходил в одних мокрых трусах, повторяя своё:
– Он же не пьяный! Я вдвое выпил, а вот я…
Солнце скрылось. Подул ветер, поднял пыль, загнал людей в машину. Потом стихло, и пошёл долгожданный дождь. Иссушённая земля принимала его с благодарностью, жадно впитывала в себя первые тяжёлые, как слёзы, крупные капли.
Егор Кузьмич открыл ворота, вышел и посторонился, пропустил грузовик во двор. Так и стоял, пока Петька с шофёром сделали из досок настил, загнали по нему в кузов блеющих овец и завели корову. Потом машина выехала, но он, кажется, не заметил этого, продолжал смотреть задумчиво в далёкую даль, словно бы ни домов, ни улиц перед ним не было, а было широкое-широкое поле, которое он пересёк только что и отдыхал на краю, оглядывая и запоминая пройденный путь.
Подошла Дарья, постояла рядом, не дожидаясь, когда он заметит её, сказала:
– Что же, Егор Кузьмич, прости.
Он посмотрел на неё, чуть повернув голову и с некоторым сомнением – то ли она говорит, что следует? – кивнул:
– Прощай.
Она помедлила, дожидаясь ещё какого-то слова от него, но он молчал, так же невозмутимо глядя на неё, как только что озирал своё поле.
Петька стоял возле кабины грузовика и руками делал матери знаки.
– Сядем на дорожку, – предложила Дарья.
Он шагнул в сторону скамейки, сел на край, и ей пришлось обойти его, чтобы сесть тоже. Помолчали с минуту, потом она поднялась:
– Не поминай лихом, – и, не дожидаясь ответного слова, пошла к машине.
Вот и Дарья уехала. Сбруев не трудился над тем, чтобы понять, почему она так решила, – стало быть, так надо. Егор Кузьмич поковырял носком сапога землю, сверху она подсохла, так что образовалась корочка, но в почве влаги ещё было достаточно.
Туча в тот день, когда утонул Ваня, прошла скоро. И тут же, как только прекратился ливень, едва проглянуло солнце, к их машине прибежал испуганный мокрый парнишка. Дрожа, то ли от озноба, то ли от испуга, он показывал рукой за ракитовые кусты и повторял, как в лихорадке:
– Там… там…
Сразу поняли, о чём он. Сонька завыла в голос, зато Наталья молчала, сидела, как окаменевшая. Мужики повыскакивали из кузова, погнали мальца вперёд:
– Где?
Этот маленький белоголовый рыбак терпеливо дождался под кустом, пока пройдёт гроза, а чтобы время зря не проходило, забросил в чистое окно между осокой и ряской свою уду – на мели в тёплой воде лишь мальки постоянно обитают, но иногда и щурята шастают, они, случается, и червем не брезгуют. Ветром ли снесло леску или рыбёшка вместе с наживкой утащила крючок в траву, но только он зацепился там, и пришлось рыбачку раздеваться и лезть спасать свой единственный «заглотыш». Отцепил, обернулся к берегу идти и обомлел: в полоске воды между длинных зелёных водорослей шевелилась чья-то рука!
…Туча ушла, но дело своё сделала: будто свежие дрожжи в опару кинули – влага на солнце быстро испарилась, но на небе напухли облака, сгустились, потемнели, и к ночи пошёл спокойный дождичек. На следующий день с утра – вёдро, к обеду – хмарь и дождь. И на другой день всё повторилось, и на третий.
Могилку мужики копали под дождём; похороны при утреннем солнышке начались, а кончились под хорошим ливнем. Небо плакало за Егора Кузьмича и за Наталью, у них в глазах случилась засуха.
Сбруев так и остался сидеть за воротами на скамье, отшлифованной до блеска штанами и юбками доске, в доме его ничто не ждало и не звало. Будто смерч погулял по двору и по избе, вымел всё живое – и людей, и скотину, заодно опустошил душу, иссушил сердце и мозг. С виду тот же человек, что и раньше, Егор Кузьмич, разве что ссутулился и посуровел; а на поверку – ничего в нём не осталось, одна оболочка из костей и жил. Как бочонок, из которого хозяева выбросили остатки прокисшей капусты, а мыть посудину не стали, обнаружив гниль доски и поржавевшие обручи.
