И, конечно, Оля входила.
В следующий раз она сделала это специально. Вышла перед тем мужиком — почти голая. И шла к туалету, чувствуя его раскаленный, как луч лазера, взгляд на своей коже.
И даже стоя после перед матерью, чувствуя, как от безжалостных пощечин горит лицо, Оля чувствовала, что выиграла. А мать безнадежно проиграла и сама это прекрасно понимает.
Потому и бесится, и срывает на ней зло.
Мать все еще была красива, но возраст и возлияния сделали свое дело. Линия лица оплыла, под глазами круги. И тело уже не то. И кожа.
Где ей было конкурировать с молодой и наглой собственной копией? Мать смотрела на Олю, в ее глазах была оглушительная смесь ненависти и зависти.
Лежа ночью в постели, слушая крики матери за закрытой дверью, Оля знала: тот мужик сейчас представляет на месте матери другую. Ее. Это была власть. Впервые в жизни она могла чем-то управлять.
На следующий день мать на пустом месте разругалась с мужиком, вызвала полицию и выставила его из дома. В синяках, с подбитой губой, мать сидела на кухне в разорванном халате и курила. Сигаретный дым медленно поднимался в заляпанный, пожелтевший потолок.
Оля торжествовала.
У нее изменились мечты. Теперь по дороге в школу она мечтала найти своего мужчину, доброго, сильного и богатого, и свалить подальше от матери. Лучше всего за границу, куда-нибудь в Италию или Францию, можно в США. Но с парнями были проблемы. Вокруг Оли постоянно вертелись прыщавые старшеклассники с ломающимися голосами. Они никогда не смотрели ей в глаза, а только на ее грудь. Сначала Оля смущалась этого, потом пришла, накрашенная материной косметикой, в ее платье с оглушительным декольте, и выставила ее напоказ, чтоб они подавились своими слюнями. О, да. Они подавились.
День триумфа. И день позора.
Потому что ее отловила завуч, утащила в школьный туалет и лично заставила умыться. А потом позвонила матери.
После этого случая в школе ее возненавидели. Подруги сначала шептались у нее за спиной, останавливали разговор на полуслове, когда она к ним подходила, а затем, в один прекрасный день, просто перестали ее замечать. Парни считали ее высокомерной и за глаза называли шлюхой и давалкой. Но виться вокруг не перестали. Видимо, надеялись, что это окажется правдой. Она молчала и терпела, но каждый раз по дороге домой из школы проговаривала воображаемый едкий ответ обидчикам: «Что вы можете мне предложить, мужики? Вы не сможете меня взять и забрать от мамы, снять квартиру и обеспечить. Вы же после школы в кино и за компьютерные игры засядете! А все с мужскими делами лезете».
После школы проще не стало. Люди перестали к ней лезть, она в их дела тоже не вникала. Мать стала неделями пропадать из дома, Олю это вполне устраивало. Но когда та появлялась, дома лучше было не оставаться, мать могла и прибить в пьяном угаре. Рука у нее была тяжелая.
Оля вместе со всеми подала документы в институт, но ее никуда не приняли, на платный у нее денег не было. Она ходила мрачнее тучи. С принцем все никак не задавалось. Все, кто более менее мог зарабатывать, уехали. Проклятое Жулебино. Жулебино как судьба. У знакомых платежеспособных мужиков минимум по одной судимости. Жизнь маячила перспективными красками будущего: сексуальная кассирша в продуктовом отделе — мечта любого алкаша и жена местного охранника со спиногрызом.
Единственный, кто долго мог выносить ее плохое настроение, оказался Степан. Против обыкновения, Оля сразу ему сказала, что у них ничего не получится. «Посмотрим», — подмигнул Степан. «Ну, смотри», — пожала она плечами и забыла о нем, как о мужике.
Именно таким и должен был быть ее отец. Простой, работящий и счастливо живущий в нищете — зато «все, как у людей». Мать утра до вечера крутила эту пластинку, что жизнь свою потратила вместе с молодостью: «На твоего отца никчемного и тебя, сучку неблагодарную!» Вот что надо было объяснить этому парню. Но он все равно бы не понял и лишь подмигнул бы ей, что удача смелых любит.
Степан так и не понял, что сам подписал себе приговор.
Степан был боксером и работал охранником в клубе. Грех было отказываться от предложения проводить до дома, когда тебе нужно пробираться до дома через неосвещенную стройку. Оля так и оставила его во френдзоне: встретить с работы, проводить до дома, сходить большой компанией в кино. Они всегда проводили время вместе: два брата, один младший, веселый, из школы, второй — старший, жесткий и насмешливый, тоже боксер и лучший друг Степана. Степа ей о нем все уши прожужжал. И Аня со своим фитнесом, модными стрижками и современной музыкой. И эта умненькая, чистенькая Женечка со своей музыкалкой и поколениями интеллигентных еврейских предков. Более-менее притерлись друг к другу и стали ходить в кино, клубы и ездить на шашлыки. Оле даже начала нравиться такая жизнь, хотя она никогда не позволяла себе этого показать. Еще чего. Степа всегда должен был чувствовать, что опять сделал что-то не так.
«Я хочу жить», подумала Оля.
«Больше всего на свете я хочу жить».
Пусть даже кассиршей.
Ее разбудил грохот. И ноющая, пульсирующая боль с левой стороны челюсти.
