Это были ученики Сладкопевцевой, а ученики, как известно, любят поухаживать за учительницей. Пробило семь часов.
Евдокия Ивановна села за пианино. Чибирячкин, самый широкий, самый высокий, сел рядом и стал чистить огромные ногти спичкой.
- Когда эта шантрапа уйдет, - посмотрел он через плечо на своих товарищей, кобеля проклятые!
Действительно один кобель, длинный двадцативосьмилетний парень с рыжей бородой, плотоядно смотрел на затылок Евдокии Ивановны. Другой, маленький, в высоких сапогах, скользил взором по бедрам. Третий, толстый, с бритой головой, сидел в кресле.
А хозяйка, играя чувствительный романс, думала:
"Эх, эх, как девственник меня волнует!"
В восемь часов в комнату Тептелкина вошла Муся Дал матова. Тептелкин снял тюбетейку, закутал шею рыжеватым пуховым кашне, застегнул пальто на все пуговицы.
- Меня знобит, - сказал он. Надел мягкую шляпу, взял палку с японскими обезьянами. Муся взяла его под руку, и они отправились.
- Ах, если б вы знали, - говорил Тептелкин по дороге, как прекрасен египетский язык классического периода! Он не так труден; всего надо знать каких-нибудь шестьсот знаков. Вот только жаль, что полного словаря египетского языка еще нигде на свете не существует.
- А по происхождению к какой группе принадлежит египетский язык? - спросила Муся Далматова.
- К семито-хамитской, - ответил Тептелкин.
- А откуда возникли колонны? - спросила Муся.
- Из стремления к вечности, - задумавшись, ответил Тептелкин. - Фу ты, спохватился он, - прототипом колонн являются стволы деревьев.
Перед домом, в одной из комнат которого жил Костя Ротиков, Муся сказала:
- В одном из музеев я видела удивительные египетские украшения: кольца из ляпис-лазури.
Они прошли во двор довольно смрадный. Кошки, при виде их, выглянули из открытой помойной ямы, выскочили и побежали одна за другой. Одна кошка, рыжая, перебежала дорогу.
Тептелкин почувствовал нечто нехорошее под ногой. Перед входом вн долго вытирал ногу о пахучую ромашку, растущую кустами то тут, то там.
Поднялись по ступенькам, с выбоинами. Постояли. Постучали.
Дверь открыла жилица, тридцатипятилетняя рыжая девушка, с папироской во рту, в синем платке с розами, мечтающая о ночном городе восьмых, десятых годов. Она всю жизнь о нем мечтать будет, и старушкой седенькой.
- К вам пришли, - сказала она, открывая дверь в комнату Кости Ротикова.
На диване сидели Костя Ротиков и неизвестный поэт по-турецки и пили из маленьких чашечек турецкий кофе. Одна стена доверху была увешана и уставлена безвкусицей. Всякие копилки в виде кукишей, пепельницы, пресс-папье в виде руки, скользящей по женской груди, всякие коробочки с "телодвижениями", всякие картинки в золотых рамах, на всякий случай завешанные малиновым бархатом. Книжки XVIII века, трактующие о соответствующих предметах и положениях, снабженные гравюрами.
Стена напротив дивана увешана и уставлена была причудливейшими произведениями барокко: табакерками, часами, гравюрами, сочинениями Гонгоры и Марине в пергаментных, в марокеновых зеленых и красных переплетах, а на великолепном раскоряченном столике лежали сонеты Шекспира.
- По всей Европе, - продолжал беседу Костя Ротиков, - появляется сейчас интерес к барокко, к этому вполне, как вы сказали, законченному в своей незаконченности, пышному и несколько безумному в себе самом стилю.
И они склонились над портретом Гонгоры.
- Каждое слово у Гонгоры многозначно, - поднял голову поэт, - оно употреблено у него и в одном плане, и в другом, и в третьем. Каждая сточка у Гонгоры поэма Данта в миниатюре. А какой отчаяннейший и кричащий артистизм, старающийся скрыть душевное беспокойство; а эти щеки и шея возлюбленной, которые были некогда, в золотом веке, настоящими, живыми цветами - розами и лилиями. Для того чтобы понимать Гонгору, надо быть человеком с соответствующей устремленностью, с соответствующим эллинистическим складом ума, это сейчас ясно, но этого еще недавно не понимали.
Неизвестный поэт откинулся к стене.
В это-то время и вошли в комнату Муся Далматова и Тептелкин.
- Как у вас уютно, - сказал Тептелкин, не замечая кукишей над головами друзей. - И сидите вы по-турецки, и пьете кофе турецкий. Но здесь накурено, разрешите, я открою окно. - Он подошел. Открыл форточку. -А то у Марьи Петровны голова заболит.
- Давно вы нас ждете? - спросил он.
- Мы со вчерашнего вечера сидим здесь над испанскими, английскими, итальянскими поэтами, - ответил Костя Ротиков, - и обмениваемся мыслями.
- А Аглая Николаевна пришла? - спросил Тептелкин.
- Мы ее с минуты на минуту ждем, - ответил Костя Ротиков.
Раздался стук в парадную. Костя Ротиков выскочил в переднюю. Через минуту вошла худая и извивающаяся как змея Аглая Николаевна. На плечах у нее лежал голубой песец. На груди сверкал большой изумруд, а в ушах ничего не было. Рядом с ней извивался Костя Ротиков, а с другой стороны прыгала собачка.
- Вечер старинной музыки состоится, - произнес на ухо Марье Петровне Далматовой Тептелкин.
Все прошли в соседнюю комнату.
