Затем, после Коркиры, мы направились к Япигову мысу, Хореадам (каковые, как мне достоверно известно, являются островами, расположенными довольно близко к Япигову мысу) и Метапонту — это где-то в Италии. По пути мы собрали огромное войско дикого вида чужеземцев, включая некоторое количество италийских троглодитов, и остановились на Турии (понятия не имею, где эта Турия). Здесь или в каком-то похожем на нее месте мы сошли на сушу и устроили парад, маршируя туда-сюда, пока аборигены со всей учтивостью не попросили нас убираться, и мы поплыли к Петре. Где бы мы не останавливались, мы набирали еще подкрепление, и так продолжалось до тех пор, пока никто уже не мог припомнить, кто с нами плывет, не говоря уж — зачем. Но к концу путешествия, думается, у нас было что-то около семидесяти трех кораблей, семь или восемь тысяч тяжелых пехотинцев (афинян и чужеземцев) и боги ведают сколько легкой пехоты из дикарей и греков; и вот в одно прекрасное утро мы прибыли к лагерю Никия у Сиракуз. Наше путешествие, больше напоминавшее отпуск, чем военную экспедицию, наполнило нас несокрушимой уверенностью — нам мнилось, что даже боги не смогли бы нас остановить.
Вдоль всего берега, приветствую нас, выстроились люди. Мы заметили блеск их щитов задолго до того, как корабли коснулись песка, и сразу принялись кричать и размахивать руками. Некоторые высматривали друзей и родственников, другие — груды добычи и трофеи, третьи — дым над кухонными кострами. Из-за того, что в Италии и других местах мы набрали больше воинов, чем собирались, наши запасы уже подходили к концу; и хотя мы еще не голодали, никто из нас не отказался бы от доброго обеда. И одного вида Сицилии с моря — сплошного пшеничного поля, разрезанного виноградниками и увенчанного оливковыми рощами, поднимающимися по склонам гор — было достаточно, чтобы вызвать слюноотделение у кого угодно, а не только у тех, кто привык скрести пыль на скалистых склонах Аттики. Все соглашались, что нас встретят котлами горохового супа, за которым последую жареная баранина и горы белого хлеба, огромные ломти сыра и блюда фасоли; все этом мы будем запивать терпким вином и молоком. Некоторые желали присовокупить к этому списку жареных дроздов, тунца и угрей, но им не удалось убедить остальных, невзирая на проявленное красноречие.
Когда мы начали различать лица людей на берегу, нас охватило некоторое беспокойство. Они почему-то не выглядели победителями; они больше напоминали толпу рабов, у которых только что закончилась смена в мастерской или на серебряных копях. Только несколько человек бросились навстречу нам в воду, остальные стояли и смотрели, не двигаясь с места, как будто перед ними разворачивался какой-то не слишком интересный спектакль, не имеющий, впрочем, никакого к ним отношения; и те, кто выбежал вперед, вроде бы спрашивали что-то насчет еды, и на каких именно кораблях ее везут, и не надо ли помочь при разгрузке? И вот вместо того, чтобы попрыгать через борта и побрести или поплыть к берегу, никто не двинулся с места, пока корабли не врезались в песок и таксиархи не скомандовали высадку.
Я углядел одно знакомое лицо — это был Каллипп, человек из Паллены, который как-то продал мне хворую козу — и когда он отозвался на окрик, я выскользнул из строя, чтобы переговорить с ним. Я радостно поприветствовал его и спросил, как обстоят дела.
— Ужасно, — сказал он совершенно спокойно — особенно после вчерашней морской битвы.
— Какой морской битвы?
— Я забыл, ты же еще ничего не слышал, — сказал он. — Сиракузцы узнали о вашем прибытии и атаковали нас, дважды. В первый раз они ничего не добились, но вчера врезали так врезали. Клянусь богами, — внезапно закричал он, — они дерутся нечестно!
Я уставился на него.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я.
— Да ты не поверишь, — сказал он, понизив голос. — Сиракузцы водили нас за нос весь день, их корабли отчаливали и возвращались назад, пока нашим все это это не надоело и они не пошли в лагерь обедать. Тут-то они бросились вперед, на этот раз взаправду, и наши, голодные, кинулись от костров к кораблям — сиракузцы все хорошо рассчитали — отчалили и попытались построиться. Это была каша-мала, и пока корабли сражались друг с другом, как полагается, они спустили на воду сотни лодчонок, полных лучников и метателей дротиков и перестреляли наши команды, а мы метались по берегу и ничего не могли поделать. Они утопили семь кораблей и повредили я даже не знаю сколько. Это был полный хаос. Ты когда-нибудь слышал о таком, Эвполид? С этими людьми просто-напросто нельзя сражаться, ни на суше, ни на море. Они не желают драться
— Не волнуйся, —сказал я успокаивающим тоном. — Мы уже здесь. Демосфен такого не потерпит, вот увидишь.
— Нахрен Демосфена, — сказал Каллипп. — Что он может? Эти люди — дикари. Они дерутся не так, как мы. Отвратительно: их не интересует победа в битве, им главное убивать, да так, чтобы их самих не убили. Это просто бесчеловечно.
— Демосфен заставит их драться, как полагается,— сказал я.
