– Привет. Почему-то, глядя на твою страницу, вспомнила фразу из фильма «совы не те, кем кажутся».
И нажала «отправить». Я впервые написала кому-то в соцсети. Ощущение такое, будто прыгнула с парашютом. Но в то же время остается какое-то ощущение свободы. Словно прячешься под маской и можешь быть кем угодно.
В дверь постучали, и я вздрогнула, подхватила котенка с пола и тихо подошла к ней. Посмотрела в глазок – Скала стоит. Переминается с ноги на ногу. Открыла и выглянула из-за цепочки.
– Мы вроде попрощались? Или ты за курткой?
– Я это… я слышал, им нельзя простое молоко. У моей мамы всегда коты были… она умерла, и котов пришлось раздать, – поморщился так, будто зуб заболел, – но она вот таких мелких смесью кормила для котят. Вот этой.
Протянул мне белую коробочку.
– Спасибо! – я улыбнулась, и он в ответ.
– Ну вот. Покормите его.
И ушел, а я так и стояла с банкой в руке. Да уж, совы, и правда, не те, кем кажутся. Я испытывала искреннюю неприязнь к здоровяку, считала его тупым куском мяса, способным за деньги убить даже ребенка… а он… он котенку в дождь ездил корм покупать. Я развела малышке смесь, поставила блюдце на пол и вернулась к ноутбуку, и тут же все тело словно током прострелило. В уголке мигало сообщение от Но Нейма.
Нажала на конвертик и, затаив дыхание, прочла:
– Любишь фильмы про маньяков? А может, привлекает вселенское зло? Рапунцель не та, кем кажется?
ГЛАВА 12
Вряд ли есть кто-то, кто любит музыку так же, как и я. Звучание и мощь аккордов, плавная переливчатость тональностей, рокот басов, беснование пальцев на клавишах фортепиано. Звучит романтично, красиво и завораживающе.
Для кого-то. Но не для меня. Я люблю музыку иначе. Я люблю ее по-темному мрачно с кровавым оттенком ненависти. С побаливанием в фалангах пальцев с фантомным хрустом суставов. Как будто их раздавило…
Услышав музыку, я всегда представляю, что я играю ее, и ощущаю нервное подергивание в кончиках пальцев. Потому что могу сыграть абсолютно все. У меня музыкальный слух. Подобрать любую мелодию. Музыка сопровождает меня двадцать четыре часа в сутки. Я слышу ее звучание в голове. Когда общаюсь с человеком, у меня играет в голове ЕГО мелодия. Я знаю, как ее сыграть.
Я ненавижу и боготворю музыку. Раболепно, унизительно, навязчиво. Когда я перевозбужден, зол, расстроен, то должен сесть за фортепиано, должен поднять крышку, закрыть глаза и опустить руки на прохладную поверхность, оттолкнуться от нее и услышать звук. Исторгнуть его из недр жадного и голодного до эмоций зверя, как стон или плач. Он может рыдать, а я нет. Громко, с надрывом, захлебываясь стонами, содрогаясь от боли. Ему можно все. Этот зверь и есть сам Бог. Но я уже давно ему не молюсь и не приношу жертв. Я его запер… внизу, в кромешной тьме.
– Играй.
Голос матери врезается в мозги и заставляет вздрогнуть, а пальцы продолжают касаться клавиш, черное-белое, черное-белое, черно-белое. Пока не сливается в черное. Если играть быстрее и без ошибок, она останется довольна, и, возможно, я получу шоколадку, которые кушать в нашем доме запрещено даже по праздникам. Но у нее есть с собой маленький квадратик, который она положит мне на язык, если сыграю увертюру без единой помарки. Без заминки, с нужным акцентом и артистизмом. Я буквально ощущаю вибрацию ее эмоций в воздухе… Ее музыку. Она ассоциируется у меня с Реквиемом. Набирает аккорды по мере ее реакции на мою игру.
– Ты ошибся. Начни сначала! – спокойно, но очень холодно.
Пальцы замирают, и, открывая глаза, я вижу в зеркальной черной поверхности лицо мальчика. Его светлые волосы заглажены назад, глаза смотрят на ноты, прямая спина, вздернутый подбородок. Он поднимает обе кисти рук и снова опускает раздвинутые пальцы на клавиши. Звук нарастает издалека, как рокот, усиливаясь, набирая обороты. У мальчика болят кисти рук, сводит судорогами пальцы. Он играет уже больше часа. Одну и туже мелодию. Ее любимую. Листа «Sueño de amor no 3– en la bemol». Он ненавидит их обеих. Эту мелодию и ЕЕ. Но ему нужно притворяться, что он их любит. Ему нельзя жаловаться и нельзя плакать. Если заплачет, она закапает ему в глаза соленую воду, и их будет жечь целую ночь. Она не позволит их промыть водой. «Чтоб была причина реветь. Я сто раз говорила, что ты не мальчик. Ты – девчонка! Слабая, хлипкая девчонка».
– Плохо! Сначала!
– Плохо!
– Ужасно!
– Отвратительно!
– Бездарь!
Когда она повторила это в неизвестно какой по счету раз, то изо всех сил опустила крышку фортепиано мне на пальцы. От удара у меня побелело перед глазами, я прокусил губу, но не закричал. К вечеру два пальца распухли, и она повезла меня в больницу. Было велено сказать, что я прибил их захлопнувшейся дверью. Наложили гипс. Играл я теперь левой рукой.
