Подонок! Мразь! Какой же ты все же подонок! И эти глаза, пожирающие все мои эмоции, считывающие, снимающие их с моего лица, как сумасшедший живой сканер. Сам похож на робота с застывшей ухмылкой, приклеенной к его губам.
– Спасибо, любимый.
Процедила ему в лицо и выдернула руку, но он снова ее перехватил.
– Попробуй еще раз. У тебя плохо получилось.
– Спасибо, любимый. – проворковала я.
– Вот и прекрасно. Иди.
Выскочила в коридор, выхватила сотовый и набрала Женю.
– Жень, привет. Прошу тебя, пожалуйста, позвони той своей подруге, пусть найдет донора. Да. Пусть найдет его как можно быстрее, я тебя умоляю. Я… я готова просить его о помощи.
К Варе меня впустили только после того, как Дмитрий Сергеевич спустился и распорядился об этом. Он же мне сообщил, что деньги поступили. Весь расплывался в улыбках и был чрезвычайно любезен. А я ощущала тихую ненависть вперемешку с пониманием, что он действительно один из лучших докторов, но, если бы у меня не было денег, он бы палец о палец не ударил для спасения моей дочери. Клятва Гиппократа обесценилась настолько, что при одном взгляде на лощенного и прилизанного Дмитрия Сергеевича в белоснежной и накрахмаленной шапочке начинало тошнить, особенно, когда вспомнила его слова о переводе Вари в другое отделение, а попросту он отправлял ее там умирать… Как, возможно, отправил многих других, кто не мог заплатить. Человеческая жизнь в эквиваленте зеленых бумажек. Нет бумажек – подыхай. И страшно, когда вот так умирают маленькие дети. Наверное, в моих глазах что-то такое промелькнуло, и доктор отвел взгляд, заторопился куда-то.
– Увидимся с вами через неделю. Я надеюсь, к тому времени что-то у вас разрешится с донором.
– Разрешится, конечно.
– Вот и ладненько. У Вари есть заметные улучшения. Я думаю, через несколько дней начнем выводить ее из сна. Оля, проведи Ксению Романовну к дочери.
Я надела халат, бахилы, спрятала волосы под шапочку и последовала в реанимационное отделение вслед за медсестрой.
– Подождите! Почему ей можно войти, а мне нет?
Пожилая женщина в скромной одежде с дешевой сумочкой в дрожащих руках вскочила со скамейки и подбежала к медсестре.
– Пожалуйста, я уже сутки здесь сижу. Мне толком ничего не говорят. Там мой внучек. У него кроме меня нет никого… родители в этой аварии погибли… а он уцелел.... Пустите! Я хоть посмотрю на него. Умоляю!
– Не положено. Звоните, вам расскажут о его самочувствии, – раздраженно ответила медсестра.
Но женщина бросилась к ней и схватила за руку.
– Вы человек? Вы же женщина! Он маленький, ему всего пять лет! Дайте войти! Дайтеее мне хоть его увидеть! Убедиться, что он жив… что вы за изверги? Я дочь и зятя хоронить буду…. дайте мне повод жить дальше. Дайте на внука посмотреть!
– Прекратите истерику, женщина! Нам не положено!
– А ей? – женщина со слезами на глазах ткнула в меня пальцем. – Ей положено?
– Она наш сотрудник.
– Лжете вы! – крикнула несчастная, и у меня сердце сжалось, стало так не по себе, так горько во рту и стыдно, что я могу, что за меня заплатили, а она… у нее точно таких денег нет. – Или он умер, да? Умер? И вы скрываете? Вы специально не говорите мне?
Женщина разрыдалась, а я повернулась к медсестре.
– Пустите ее. На пару минут пустите! Ничего не случится, если она войдет!
Медсестра сузила раскосые глаза и посмотрела на меня исподлобья.
– Мало того, что вас впускают в виде огромного исключения, вы мне еще бардак здесь устраиваете?
– Никакого бардака не будет. Она на внука посмотрит, убедится, что он жив. Вы, что, не видите, в каком она состоянии? Не гневите Бога, пусть вы, врачи, в него и не верите, но мы все там будем, и вы тоже! Она сейчас решит, что мальчик умер, и руки на себя наложит, а вы виноваты будете и знаете, что? Я подтвержу, что вы виноваты! Интервью дам везде, где только можно! Впустите ее, прошу!
Я порылась в сумочке и нашла деньги, которые у Жени взяла. Ткнула в руку медсестре. Ольга поджала губы.
– Ладно. Пусть войдет. Но не больше десяти минут. И если скажете кому, не впущу больше!
Женщина вдруг схватила меня за руку и поднесла ее к губам.
– Ооо, пусть Господь хранит вас. Я молиться буду за вас. Спасибооо. Спасибо вам!
– Главное, чтоб внук ваш выздоровел. Вы о нем молитесь и о Вареньке моей. Пусть детки здоровы будут. Нет ничего важнее этого.
Прошла по коридору к уже знакомой палате, и сердце болезненно сжалось, едва девочку свою увидела. Бросилась к ней, забывая обо всем. Чувствуя, как душат слезы и как безумно хочется забрать всю ее боль себе.
Подошла к кроватке и накрыла маленькую ручку с прозрачными пальчиками своей рукой.
– Мама пришла. Ты меня чувствуешь, маленькая? Я здесь, с тобой. Все хорошо будет. Врачи тебя вылечат. Я все сделаю, чтоб ты выздоровела. Все сделаю.
И я поняла в этот момент, что готова Волину приносить его тапочки, как он сказал. Готова быть его игрушкой, тряпкой, вещью, лишь бы Варя жила. Ничего не имеет большего значения. Сотовый тихо пиликнул, и я посмотрела на дисплей – Женька.
– Да. Привет, Жень.
– Привет. Ты где? Тихо так и пищит что-то.
– Я у Вари.
– Как она? Моя бусинка маленькая!
