– Говорю, вон отсюда. Ну? Давайте-давайте. Поднимаемся, – она сделала соответствующее движение пальцами. – Покидаем вагон.
– Послушайте… – поднялся Лютик.
– А ты сиди, – неожиданно кивнула ему кондукторша. – Заплати только – и катайся сколько влезет.
Лютик недоуменно уставился на нее. Таня глядела на него.
Кондукторша показала толстым пальцем на карман Лютиковой шинели. Он хлопнул себя по карману, нырнул рукой и удивился еще больше: в пальцах у него была монета. Не копейка, не пятак, не гривенник. Тяжелая, с ребристыми краями. Лютик ошарашенно смотрел на нее.
– Да, с этим сейчас сплошная неразбериха, – принялась отматывать билетик кондукторша. – Всё идут и идут. Всё везут и везут. Всё на бегу, всё тяп-ляп… – сокрушенно приговаривала она. – Кто убит, кто только ранен, пойми тут! Такие тяжелые ранения бывают, что думаешь: ну этот уж точно сюда. А потом раз! – а ему вовсе не сюда: жить будет… Но больше-то, конечно, сюда. А отсюда – никого. Вон трамвай порожняком гоняем.
Теперь уже от холода клацали зубы. Ледяной ветер из выбитых окон гулял по вагону. Залетала серебристая пыльца. Шурка изумился: за окнами теперь было бело.
Лютик все разглядывал монету. Потом протянул ее кондукторше.
– Давно бы так, – проворчала она. Протянула билет.
– Возьмите его, Таня, – сказал Лютик. – А я здесь сойду. Ведь все правильно? – поднял он на кондукторшу свое обезображенное лицо. – Все верно? Один взрослый – это как два детских. А детсадовцам проезд бесплатно.
Та поморщилась, но кивнула.
Таня вскочила:
– Ни в коем случае!.. Шурка! Бобка! – в голосе ее задрожали слезы. – Мы выходим… Остановите вагон!
Она крикнула в сторону кабины:
– Вожатый, остановите вагон! Сейчас же!
– Глупости, Таня! – загородил дверь Лютик. – Быть живым всяко лучше.
– Это неправильно! – выкрикнула Таня.
– Таня! Это моя монета, а не ваша. И я поступаю с ней как считаю нужным.
– Нет!
– Вы только в оба смотрите. Как только увидите санки – мигом выскакивайте! Хватайте их скорей – и на другой берег! Во что бы то ни стало на тот берег. Держите же! Ну!
Красными от холода пальцами он протягивал монету.
– Вам пора выходить? – огорчился Бобка.
– Санки? – удивился Шурка, машинально подставляя ладонь ковшиком.
– Вы поняли? Запомнили?
– Прекратите! – отчаянно закричала Таня. – Шурка, не вздумай ее брать! Слышишь? Ни за что!
Было в ее голосе что-то, отчего Шурка убрал руки за спину.
И тогда Лютик просто пульнул монету, как плоский гладкий камешек, по полу вагона. А сам проворно вскарабкался с ногами на скамейку и выскочил в пустое выбитое окно. Только полы шинели хлопнули, как крылья.
Таня ахнула.
– Да, – сказала кондукторша. – Так всегда. Добрым людям чужое несчастье всегда кажется больше их собственного.
– Этот Лютик… просто болван! – крикнула Таня со слезами.
– Он добрый, – пожала могучим плечом кондукторша.
Шурка приник к окну. Дома были только по одну сторону. С другой – лишь гранитный заиндевевший парапет и белесое небо, а стало быть река. Шуркины пальцы, сжимавшие раму, онемели от холода. Но он не обращал на это внимания. Он смотрел.
Люди! По набережной брели люди! Закутанные так, что не разобрать – мужчина или женщина. Обессиленные, шаркающие, сгорбленные: не понять – молодые или старики. Цепенели фарфоровые от мороза деревья. Огромные сугробы вздымались алмазными горами. И в сверкающей белизне Шурка ясно разглядел санки! Они торчали полозьями вверх, вниз змеилась веревочка.
Шурка вдохнул так, что от ледяного воздуха заломило в груди, и заорал:
– Танька! На выход!
Деревянные двери-гармошки за Таниной спиной стукнули, раскрылись. И не дав сказать Тане «Нет, ни за что!», Шурка пихнул ее в живот что было сил. Схватил Бобку и сиганул следом.
Он знал одно: здесь им оставаться нельзя.
– Шурка! Ты… – негодовала, барахтаясь в снегу, Таня.
Но трамвай уже безнадежно убежал.
Вокруг был снег, самый настоящий. Он обжигал, от него ломило ноги и руки. Шурка разгреб его руками, выволок за шиворот Бобку и, не теряя времени, бросился к санкам. Дернул за торчавшие вверх полозья – но санки не дались.
Он поднял глаза: конец веревки сжимал в руках какой-то человек. Косматая шапка была надвинута на самые глаза, опущенные уши делали лицо, похожее на сушеный ломтик, еще
– Я их первый нашел!
– Они наши! – дернул Шурка.
– Мои! – дернул незнакомец. В щели рта не видно было зубов. – Вы опоздали!
Обычный ленинградец. Такие стояли в очереди за хлебом. Брели к прорубям за водой. Везли прочь на саночках спеленатые фигуры.
– Мои! – истерически колотил он себя в грудь. – Они мои!
– Шурка, он прав. Он нашел первым…
Таня дрожала, губы у нее были голубыми.
– Меня там ждут! – вопил незнакомец.
Хоть и тощий с виду, он ловко подставил Шурке ножку и рванул санки к себе.
– Нас же трое! А вы один! – заорал Шурка.
– Ну и что? Я тоже хочу на тот берег! Я не меньше, чем дети, хочу! Даже старики хотят!
Шурка видел только санки. Саночки.
– Вы еще продержитесь. Найдете другие! А я – нет! – голосил тот.
– Он, может, прав, – дернула Таня Шурку. – Идем. Другие поищем.
