Да, я был безмерно рад его визиту, так как чувствовал, что он поможет восстановить нормальную атмосферу в доме. На первый взгляд, так оно и получилось – ведь, повторюсь, Марш был просто восхитительным малым. Другого такого искреннего и глубокого мастера кисти я никогда не встречал, и мне охотно верилось, что ничто на свете не имело для него значения, кроме восприятия и выражения красоты. Когда он видел изысканную вещь или создавал ее, его глаза расширялись до тех пор, пока светлые радужки почти не исчезали из виду, оставляя две мистические черные бездны на этом слабом, нежном, мучнисто-бледном лице – затененные проходы, ведущие в странные миры, о существовании которых никто из нас и не догадывался.
Однако по прибытии в Риверсайд Марш не заимел особой возможности проявить свои дарования, поскольку, по его же словам, совершенно выдохся. Похоже, одно время он имел огромный успех в качестве фантасмагорического художника в русле Фюссли, Гойи, Сайма и Кларка Эштона Смита, но внезапно утратил вдохновение. Мир обычных вещей вокруг него перестал содержать в себе что-либо, что он мог бы распознать как красоту, обладающую могущественной силой, гальванизирующей его творческие способности. Он часто приходил к такому состоянию и раньше – все декаденты таковы, – но на этот раз не мог измыслить ни одного нового странного или необычного ощущения или переживания, способного создать необходимую иллюзию прекрасного или наполнить трепетным предвкушением, будящим в нем созидательные силы. В тот период Фрэнк Марш напоминал мне Дюрталя и дез Эссента – в самой высшей точке их безумных жизненных орбит.
Приехав, Марш не застал Марселин. Она не пришла в восторг от предстоящего визита парижского знакомого и решила принять приглашение наших друзей из Сент-Луиса, как раз тогда поступившее им с Деннисом. Мой мальчик, разумеется, остался встретить гостя; уехала она одна. Впервые со дня свадьбы влюбленные расставались, и я надеялся, что разлука с нею рассеет флер, застилавший моему сыну глаза. Возвращаться Марселин не спешила, и даже, я готов был клясться, намеренно старалась продлить свое отсутствие в Риверсайде. Деннис переносил расставание лучше, чем можно было ожидать от столь пылко любящего мужа, и казался более похожим на себя прежнего, когда общался с Маршем и пытался подбодрить увядающего эстета.
Именно Маршу, казалось, не терпелось увидеть эту женщину – возможно, из-за мыслей о том, что ее странная красота или крупица мистицизма, проникшего в ее некогда магический культ, способна помочь пробудить его интерес к миру, дать новый толчок к художественному творчеству. Зная характер Марша, я был абсолютно уверен в отсутствии у него каких-либо низменных мотивов. При всех своих слабостях он всегда оставался истинным джентльменом, и я даже испытал облегчение, узнав о его скором приезде, ибо его желание воспользоваться гостеприимством Денниса доказывало, что не существовало причин, по которым люди могли бы избегать его.
Когда наконец Марселин вернулась, я увидел, что Марш был потрясен ею до глубины души. Он не пытался выпытывать у нее что-либо об эксцентричных занятиях, оставленных ею в прошлом, но не скрывал глубочайшего восхищения – и всякий раз, когда она находилась поблизости, ни на миг не сводил с нее глаз, впервые со времени его приезда в наш Риверсайд обретших пытливое выражение. Марселин столь пристальное внимание с его стороны скорее смущало, нежели обольщало, – во всяком случае поначалу, хотя через несколько дней чувство неловкости прошло и между ними установились довольно-таки сердечные, непринужденные отношения. Я видел, как Марш постоянно изучает Марселин алчущим взором, когда думает, что на него никто не смотрит, и невольно задавался вопросом, сколь долго ее энигматическая красота будет возбуждать в нем только художника, а не мужчину.
Деннис, естественно, испытывал некоторое раздражение по сему поводу, пусть даже и отдавал себе отчет в том, что гость его – человек чести. Марш и Марселин оба были эстетами и мистиками – естественно, у них было много общих специфических тем, недоступных менее искушенным. Деннис ни на кого не держал зла, лишь сожалел, что его собственное воображение было слишком ограниченно и традиционно, чтобы позволить ему говорить с женой на равных, – в чем не находил затруднений Марш. На этой стадии развития событий я общался с сыном чаще. Когда жена оказалась занята другими делами, он наконец удосужился вспомнить, что у него есть отец, всегда готовый помочь советом и примером.
