И тут с ужасающей внезапностью открылось обстоятельство, превратившее всю сцену из удивительной в ужасную и ошеломившее буквально каждого на пляже: когда капитан Орн повернулся с намерением покинуть свой пост у каната, то обнаружил, что обе его руки будто
О его бедственном положении тут же догадались остальные – и при попытке сделать то же, что и он, столкнулись с идентичной проблемой. Спасательный отряд непреодолимым и загадочным образом стал единым целым с пеньковым тросом, который пусть медленно, но с безжалостной устремленностью стаскивал людей в море.
Нахлынул безмолвный ужас – объятые им зрители уподобились бездвижным статуям, и ныне полная их деморализация сличается по противоречивым свидетельствам и сбивчивым оправданиям своего на первый взгляд бессердечного бездействия. Я был одним из них – и я никого не осуждаю.
Даже полные ужаса и изумления возгласы и вскрики узников веревки стихли в какой-то момент – видимо, перед лицом неведомых сил они покорились судьбе, стоя в бледном свете луны и вслед за раскачкой каната клонясь то в одну, то в другую сторону. Волны незаметно подобрались к их коленям, затем – объяли по пояс. Лик ночного светила наполовину укрылся за вуалью облаков, и в полусумраке вереница тел походила на змею, извивающуюся в тисках незаметно подкравшегося змеелова.
Веревка становилась все крепче и крепче по мере того, как увеличивалась сила тяги в обоих направлениях, и ее волокна набухали от поднимавшейся все выше соленой воды. Тем временем прилив отвоевывал себе все больше суши – и там, где еще недавно резвились дети или прогуливались влюбленные, теперь бушевал пенистый поток. Легион паникующих зевак слепо попятился назад, когда вода ударила по ногам, в то время как зачарованная шеренга у каната, не издавая ни звука, уходила все дальше в волны. Толпа, кое-как сомкнувшая ряды за пределами досягаемости прилива, таращилась на обреченных, не пытаясь оказать какую-либо помощь. В воздухе витал кошмарный страх перед надвигающимся злом, какого мир никогда прежде не знал.
Минуты, казалось, растянулись в часы, а вереница тел все еще виднелась над быстро поднимающимся приливом, замедленно-ритмичными колебаниями задавая ритм композиции кошмара. Над восходящей луной теперь уж плотно сгустились тучи, дорожка света на воде почти исчезла. Время от времени во мраке случался проблеск белизны – то мелькало бледное лицо какого-то из беспомощно оглядывавшихся назад узников троса.
Все быстрее и быстрее собиралась гроза, и вот первые молнии расцветили небосвод. За первыми негромкими раскатами грома последовали куда более уверенные, мощные; и вскоре на пляж Мартина один за другим стали обрушиваться звуковые удары оглушительной, с ума сводящей силы. И вот налетел сильнейший раскат, чье эхо, казалось, сотрясло воды и сушу разом, – следом же хлынул ливень, чья ожесточенность победила ослепший мир. Словно сами небеса разверзлись, чтобы излиться мстительным потоком.
Зрители, действовавшие инстинктивно, несмотря на отсутствие сознательной и связной мысли, теперь отступили по ступеням утеса на веранду отеля. Слухи дошли до гостей внутри, так что беженцы окунулись в атмосферу ужаса, почти равного их собственному. Думаю, что уже тогда в народ пошли наидичайшие слухи, хотя наверняка утверждать не могу.
Иные из постояльцев отеля в страхе сбежали назад в свои номера. Другие же остались наблюдать мучительную экзекуцию зачарованной шеренги, то уходящей под волны целиком, с головой, то вновь выныривающей на неспокойную поверхность в прерывистых вспышках молний. Я помню эти головы, помню выпученные остекленевшие глаза, в которых плескался ужас и морок нашей темной вселенной. Все печали, грехи, страдания, бесплодные надежды и несбыточные чаяния, тревоги, ярость и боль всех эпох нашли в них отражение – то были очи, горящие душераздирающей мукой вечно пылающего ада.
И пока я всматривался вдаль, заметил среди волн еще один глаз – один-единственный, огромный, тоже ярко горящий, но горящий чувством и намерением столь чуждыми, что мозг мой списал все на галлюцинацию, наваждение. Зажатая в неведомых тисках, хорда узников удалялась в глубины; что кричали и о чем молили в последние минуты те люди, знают лишь демоны черных вод и ночных ветров.
Разъяренное небо разродилось новым невиданной силы звуком – на его фоне прежний раскат казался слабым, незначительным. В ослепительном блеске небесного электричества я в последний раз увидел шеренгу отчетливо – и уловил отзвук ее отдаленной агонии, единой на всех прикованных. И вдруг – любой прибрежный житель укажет на то, что морская погода на подобное горазда, но мне данное обстоятельство все равно показалось фантастическим, – буря кончилась, словно ее отрезало. С необъяснимой внезапностью прекратился дождь, и вот уже луна вновь бросала свой бледный свет на странно притихшее море.
