Да, я все еще могу. Есть одно средство – жаль, не подумал об этом раньше, да и сейчас меня толкает к нему лишь безнадега. В моем врачебном саквояже есть все ингредиенты для приготовления хлорноватистого газа. Я протравлю комнату ядовитыми парами и убью муху, защитив себя марлевой повязкой с нашатырем. Конечно, подобная задумка требует крайне осторожного исполнения. Ужасное насекомое может напасть на меня, пока я буду готовить все необходимое. Постараюсь вести записи параллельно процессу.
Оба препарата, хлорноватая кислота и двуокись марганца, у меня под рукой, нос и рот закрыты основательно сделанной повязкой. Держу наготове колбу с нашатырем – смачивать марлю, пока пары ядовитого газа не рассеются. Оба окна закрыл. Все готово, но поведение мухи мне решительно не нравится. Тварь крадется от цифры 12 к надвигающейся минутной стрелке. Возможно, это – последняя глава в моей хронике. Нет смысла отрицать то, о чем я и сам давно уж догадался. Всходы зерна истины произрастают из небывальщины легенд, и мне с горечью остается признать, что за мной охотится не муха цеце, а умерший ее стараниями Генри Мур. Значит, моей душой он намерен вытеснить свою из этого крохотного тельца? Что ж, пусть попробует меня укусить. У меня есть трипарсамид, а раскаяние уже ничего не решит – Мур свою смерть заслужил. Будь что будет.
Муха застыла на девятом делении – без четверти двенадцать. А сейчас половина. Марля на лице смочена нашатырем, склянки на столе раскупорены и готовы к бою. Это моя самая последняя запись перед тем, как я смешаю кислоту и двуокись марганца и протравлю номер парами хлорноватистого газа. Каждый миг на счету, но я обязан довести дневник до конца – лишь эти записи хранят меня в подобии здравомыслия. Муха беспокойно шевелит крыльями, минутная стрелка клонится к ней. Сейчас я возьму кислоту…
[
Воскресным утром, 24 января 1932 года, когда никто так и не смог достучаться в триста третий номер гостиницы «Апельсин», где жил весьма чудаковатый тип, один из слуг-негров отпер комнату запасным ключом, но тут же, крича, сбежал вниз и известил администратора о страшной находке. Тот, позвонив в полицию, вызвал также и хозяина гостиницы. Последний и сопроводил в номер констебля де Витта, следователя Боггарта и доктора ван Кейлена.
Мужчина, которого они нашли внутри, лежал на полу мертвым. На лице, закрывая рот и нос, у него был повязан воняющий аммиаком марлевый лоскут. Лицо покойника отчего-то выражало ужас, поневоле передавшийся и вошедшим в комнату. На левой стороне шеи мертвеца доктор ван Кейлен обнаружил синюшный след укуса, окольцованный алым вздутием, – такие обычно оставляют мухи цеце и другие, еще более опасные, африканские насекомые. Но, как показало обследование, смерть вызвал спровоцированный, судя по всему, сильным испугом сердечный приступ, а не сам укус, хоть последующее вскрытие и выявило в крови следы
На столе умершего нашли гроссбух в потертом кожаном переплете, перо в чернильнице и саквояж врача с тиснеными золотом инициалами Т. С., две склянки с кислотой и двуокисью марганца и пузырек нашатыря. Он-то и потребовал повторного осмотра, так как в нем кроме жидкости находилось что-то еще. Присмотревшись, следователь Боггарт установил, что этим посторонним предметом была мертвая муха. То был некий гибридный уродец в родстве с мухой цеце, но расцветка его крыльев, сохранивших, несмотря на воздействие сильного раствора аммиака, трудноуловимый лазурный тон, стала для всех загадкой. Соображения на сей счет имелись у доктора ван Кейлена, памятовавшего об одной давнишней заметке в газете, и вскоре они подтвердились сведениями из обнаруженного в номере дневника. Лапки и брюшко мухи были, по-видимому, окрашены чернилами, причем столь основательно, что аммиак не растворил цвет. Можно было предположить, что насекомое перед тем побывало в чернильнице, хотя крылышки его при этом не пострадали. Но как ухитрилась муха оказаться в пузырьке с аммиаком, имеющем столь узкое горлышко? Не могла же она забраться туда намеренно.
И тут на любопытные глаза констебля де Витта попались надписи на потолке. Окликнув остальных, он указал на них пальцем, – доктор ван Кейлен, уже долго листавший гроссбух в потертой кожаной огранке, с трудом оторвал взгляд от страниц, чье содержимое постоянно нагоняло на его лицо то недоверие, то удивление, то легкий страх.
Штрихи и пятна на побелке, вполне могущие быть оставленными перепачкавшейся в чернилах мухой, складывались под пристальным взором во вполне узнаваемое подобие букв. Следователь Боггарт, движимый чутьем эксперта, огляделся кругом в поисках предмета или постамента, что помог бы оставить надпись на такой высоте. Не найдя ничего подходящего, он снова уставился наверх, перепуганный и изумленный.
