Краем глаза полностью

Младший так крепко прижимал трубку, что заболело ухо.

– Вы скажете?.. – Расстояние увеличилось.

– Что мне ему сказать?

– Скажите ему, Виктория звонила, чтобы предупредить его.

Щелчок.

Связь оборвалась.

Он не верил в мертвых, которым не лежится в могиле. Совершенно не верил.

Голос Виктории он слышал только два раза, женщина, которая позвонила ему неизвестно откуда, говорила очень тихо, поэтому Младший ничего не мог сказать об идентичности голосов.

Нет, такого просто не могло быть. Он убил Викторию чуть ли не за полтора года до этого телефонного разговора. Если человек умирает, то умирает навсегда.

Младший не верил в богов, дьяволов, небеса, ад, жизнь после смерти. Верил он только в одно – себя.

Тем не менее летом 1966 он вел себя словно преследуемый. Внезапное дуновение ветерка, даже теплого, пробирало его до костей и заставляло поворачиваться на все триста шестьдесят градусов в поисках источника ветра. Глубокой ночью самый невинный звук выдергивал его из кровати и отправлял на осмотр квартиры. Он обходил тени и шарахался от воображаемых чудищ, которых вроде бы выхватывал из темноты уголком глаза.

Иногда, бреясь или причесываясь, стоя перед зеркалом в ванной или прихожей, он улавливал какое-то отражение, темное и бесформенное, словно клуб дыма, стоящее или движущееся за его спиной. Случалось, что этот «клуб дыма» находился в зеркале. Разглядеть его не удавалось, потому что «клуб» исчезал в тот самый момент, когда Младший замечал его присутствие.

Разумеется, в квартире никого не было. Причину следовало искать в разыгравшемся воображении.

Чтобы снять напряжение, Младший все чаще прибегал к медитации. И действительно, медитация сосредоточения без визуализации, в которой он стал асом, помогала: получасовой сеанс освежал, как ночной сон.

19 сентября, в понедельник, ближе к вечеру, усталый Младший вернулся домой из поездки в Корте-Мадеру, округ на другой стороне Залива, где обнаружился еще один Бартоломью. Поездка, так же как и все предыдущие, закончилась ничем, постоянные неудачи вгоняли в депрессию, и Младший попытался найти убежище в медитации.

В спальне, раздевшись до трусов, он бросил на пол подушку с шелковым чехлом, набитую гусиным пухом, сел на нее, принял позу лотоса: спина прямая, ноги перекрещены, руки положены ладонями вверх.

– Один час, – объявил он, установив предельный срок, с тем чтобы через шестьдесят минут внутренний будильник вывел его из транса.

Закрыв глаза, он сразу увидел кеглю для боулинга, остаточный образ тех дней, когда приходилось представлять себе какой-то предмет. В течение минуты избавился от кегли, наполнив сознание бестелесной, беззвучной, успокаивающей, белой пустотой.

Белой. Пустотой.

Какое-то время спустя в идеальную тишину ворвался голос. Боба Чикейна. Его инструктора.

Боб мягко рекомендовал ему постепенно выходить из глубокого транса, выходить, выходить, выходить…

Конечно, то было воспоминание, не реальный голос. Даже после того, как Младший освоил медитацию, сознание сопротивлялось блаженному забвению, пыталось сорвать его слуховыми или визуальными воспоминаниями.

Используя все свои внутренние ресурсы, не такие уж малые, Младший сконцентрировался на том, чтобы заглушить фантомный голос Чикейна. И поначалу голос глохнул, глохнул, глохнул, но вскоре зазвучал все громче, настойчивее.

Паря в белой пустоте, Младший почувствовал давление на глаза, потом начались визуальные галлюцинации, потревожившие его глубокий внутренний покой. Он чувствовал, как кто-то пытается разлепить его веки. Обеспокоенное лицо Боба Чикейна (острые, лисьи черты, курчавые черные волосы, длинные, свисающие усы) возникло в нескольких дюймах от его глаз.

Он предположил, что Чикейн ему только чудится.

Скоро понял, что предположение неверно. Потому что инструктор пытался распрямить его ноги, скрещенные в позе лотоса, и белая пустота в сознании начала наполняться болью, острой болью.

Болело все тело, от шеи до девяти пальцев на ногах. Особенно бедра, их рвало раскаленными клещами.

Чикейн был не один. За его спиной суетился Спарки Вокс, техник-смотритель дома. В свои семьдесят два года подвижностью он не уступал мартышке, не шел, а подпрыгивал от распиравшей его энергии.

– Я надеюсь, что поступил правильно, впустив его в квартиру, мистер Каин, – затараторил Спарки. – Он сказал, что дело не терпит отлагательства.

Распрямив ноги Младшего, Чикейн уложил его на спину и начал энергично массировать бедра и голени.

– Очень сильные судороги, – пояснил он.

Младший почувствовал, что из правого уголка рта течет слюна. С трудом поднял трясущуюся руку, чтобы вытереть ее.

Вероятно, слюна текла давно. На подбородке и шее вытекшая раньше слюна засохла и образовала корочку.

– Когда вы не ответили на звонок, я сразу понял, что произошло, – сказал Чикейн Младшему.

Потом что-то добавил, повернувшись к Спарки, и тот выкатился из комнаты.

От боли Младший не мог ни говорить, ни стонать. Вся слюна выливалась изо рта, так что пересохшее горло резало, как ножом. В глотку словно насыпали бритвенных лезвий. Дышал он, как выброшенная на берег рыба.