Выпала ли романтика на долю гостя, сидящего на стуле для клиентов, Кэтлин не знала, но в том, что ему многое пришлось пережить, сомнений быть не могло. Лицо Томаса Ванадия напоминало территорию, покореженную землетрясением. Белые шрамы выглядели как разломы, брови, щеки, челюсти неестественно перегибались. Гемангиома вокруг правого глаза досталась ему с рождения, но к переломам костей лица приложил руку не Бог – человек.
И среди руин сверкали дымчато-серые глаза Ванадия, наполненные прекрасной… печалью. Не жалостью к себе. Он определенно не числил себя в жертвах. Кэтлин чувствовала: это была печаль человека, который видел страдания многих людей, который знал, сколь злобен окружающий его мир. Эти глаза сразу тебя просчитывали, загорались состраданием, если ты того заслуживал, или выносили приговор, если о сострадании речь не шла.
Ванадий не видел человека, который оглушил его, ударив сзади, а потом изуродовал лицо несколькими ударами оловянного подсвечника, но, когда он упоминал Еноха Каина, в глазах его сострадание отсутствовало напрочь. Ни в сгоревшем доме Виктории Бресслер, ни в «студебекере», вытащенном из Куэрри-Лейк, полиция не нашла отпечатков пальцев Младшего или каких-либо других улик, свидетельствующих о его причастности к этим преступлениям.
– Но вы думаете, это был он. – В голосе Нолли не слышалось вопросительных интонаций.
– Я
Восемь месяцев, последовавших за той ночью, Ванадий пролежал в коме, и врачи уже потеряли надежду, что он очнется. Проезжающий водитель обнаружил его на обочине автострады, рядом с озером, мокрого и грязного. Потом, придя в сознание после долгого сна, Ванадий не смог вспомнить, что происходило после того, как он вошел на кухню Виктории. Лишь очень смутно помнилось, как выплывал он из затонувшего автомобиля.
Хотя у Ванадия не было ни малейших сомнений относительно личности убийцы, интуиция без доказательств не могла побудить власти к действиям, тем более против человека, которому штат и округ только что выплатили четыре миллиона двести пятьдесят тысяч долларов: компенсацию за преступную халатность, повлекшую за собой смерть его жены. Расследование смерти Наоми Каин на тот момент также не выявило доказательств виновности Младшего. В общем, руководствоваться только инстинктом полицейского власти не решились.
Саймон Мэгассон, который за приличествующее случаю вознаграждение мог бы представлять в суде самого дьявола, но при этом не лишенный совести, навестил Ванадия в больнице, как только узнал, что тот вышел из комы. Адвокат разделял убежденность Ванадия в виновности Младшего, не сомневался, что тот убил и свою жену.
Мэгассон, разумеется, полагал, что убийство Виктории и нападение на Ванадия, который чудом остался жив, – отвратительные преступления, но, кроме того, счел, что, совершив их, Младший оскорбил его достоинство и бросил тень на репутацию. Он-то ожидал, что клиент, вознагражденный за совершение преступления четырьмя с четвертью миллионами долларов, в дальнейшем станет законопослушным гражданином.
– Саймон далеко не прост, – говорил Ванадий, – но он очень мне нравится, и я полностью ему доверяю. Он хотел знать, чем можно помочь мне. Когда я очнулся, слова вязли у меня во рту, левую руку частично парализовало, я потерял пятьдесят пять фунтов веса. Я знал, что мне еще долго не придется искать Каина, но тут же выяснилось, что Саймону известно, где тот находится.
– Потому что Каин позвонил ему и попросил порекомендовать частного детектива в Сан-Франциско, – вставила Кэтлин. – Чтобы выяснить, что произошло с ребенком Серафимы.
Улыбка Ванадия на изуродованном лице могла бы испугать многих, но Кэтлин она нравилась, потому что открывала несломленную душу.
– Эти два с половиной года меня поддерживало только осознание того, что я смогу добраться до мистера Каина и сделать все возможное, чтобы он понес заслуженное наказание.
Будучи детективом по расследованию убийств, Ванадий доводил до логического завершения девяносто восемь процентов дел, которыми занимался. Убедившись в том, что вычислил преступника, он не ограничивался только сбором улик. Обычные полицейские процедуры и методы он дополнял разработанными им приемами психологической войны, иногда тонкими, иногда – нет, которые зачастую заставляли подозреваемого совершать ошибки, выдававшие с головой.
– Четвертак в сэндвиче. – Нолли улыбнулся: это было первое из оплаченных Саймоном Мэгассоном заданий.
Как по волшебству, в правой руке Томаса Ванадия появилась сверкающая монетка. Заскользила по костяшкам пальцев, исчезла между большим и указательным, тут же появилась у мизинца, вновь заскользила по костяшкам.
– Через несколько недель после выхода из комы, когда мое состояние стабилизировалось, меня перевели в портлендскую больницу, где сделали одиннадцать челюстно-лицевых операций.
Ванадий либо уловил тщательное скрываемое удивление, либо предположил, что им небезынтересно знать, почему, несмотря на столь активное хирургическое вмешательство, он остался с лицом а-ля Борис Карлофф.[62]
