Целестина присела перед Ангел, завязала тесемки капюшона под подбородком.
– Мамочка, почему собаки косматые?
– Откуда взялись собаки?
– Я тоже об этом думаю.
– Нет, я о другом. Почему ты вдруг заговорила о собаках?
– Потому что они похожи на волков.
– Да, конечно. Ну, Бог сделал их косматыми.
– А почему меня Бог не сделал косматой?
– Потому что он не хотел, чтобы ты была собакой. – Завязав тесемки на бантик, Целестина поднялась. – Вот. Теперь ты выглядишь как «Эм-энд-эмс».
– Это же конфетка.
– Так ты же у нас сладенькая. Снаружи ярко-красная, внутри – молочно-шоколадная. – И Целестина легонько коснулась пальцем светло-коричневого носика девочки.
– Я бы предпочла быть «Мистером Гудбаром».[64]
– Тогда тебе надо было надеть желтое.
В холле, общем на две квартиры первого этажа, они встретились с Реной Моллер, пожилой женщиной, которая жила в соседней квартире. Она натирала темное дерево двери лимонным маслом. Сие говорило о том, что к обеду миссис Моллер ждала сына с семьей.
– Я – «Эм-энд-эмс», – гордо сообщила Ангел соседке, пока Целестина запирала дверь.
Рену отличали веселый характер, маленький рост и дородность. Ширину талии, и так составляющей не меньше двух третей роста, оптически увеличивали ее любимые цветастые платья. А немецкий акцент в голосе смягчали радостные нотки.
– Mädchen lieb,[65] мне ты кажешься рождественской свечкой.
– Свечки тают. Я не хочу таять.
– «Эм-энд-эмс» тоже тают, – предупредила Рена.
– Волки любят конфеты?
– Возможно. О волках я ничего не знаю, liebling.[66]
– Вы выглядите как цветочная клумба, миссис Моллер, – переменила тему Ангел.
– Выгляжу, это точно, – согласилась Рена и пухлой рукой оправила плиссированную юбку яркого платья.
– Большая клумба, – добавила девочка.
– Ангел! – ахнула Целестина.
Рена рассмеялась:
– Но это правда! Я не просто клумба. Я – целое поле цветов! Так у тебя знаменательный день, Целестина.
– Пожелайте мне удачи, Рена.
– Тебя ждет огромный успех, полная распродажа. Я гарантирую!
– Будет хорошо, если купят хотя бы одну картину.
– Все! Ты – прекрасная художница. Ни одной не останется. Я знаю.
– Ваши бы слова да Богу в уши.
– Так уже было, и не раз, – заверила ее Рена.
На улице Целестина взяла Ангел за руку, и по лесенке они спустились на тротуар.
Жили они в пятиэтажном викторианском доме в престижном районе Пасифик-Хейтс. За несколько лет до того, как Липскомб купил дом, здание капитально отремонтировали, разделив на отдельные квартиры, но полностью сохранив великолепие фасада.
Собственный дом Уолли находился в том же районе, в полутора кварталах, – трехэтажная жемчужина викторианского стиля. Жил он в нем один.
Сумерки практически перешли в ночь. Над поднимающимся с бухты туманом небо приобрело фиолетовый цвет, а пробивающаяся сквозь него неоновая подсветка превращала сверкающий огнями город в модное кабаре, только-только открывшееся для приема гостей.
Целестина взглянула на часы и поняла, что безнадежно опаздывает. Но коротенькие ножки Ангел не позволяли прибавить шагу.
– Куда уходит синева? – спросила девочка.
– Какая синева?
– Небесная.
– Следует за солнцем.
– А куда уходит солнце?
– На Гавайи.
– Почему на Гавайи?
– Там у него дом.
– Почему там?
– Недвижимость там дешевле.
– Я тебе не верю.
– Я лгу?
– Нет. Разыгрываешь меня.
Они подошли к перекрестку, пересекли мостовую. Вырывавшийся изо рта воздух превращался в пар. Пар этот Ангел называла дыхательным призраком.
– Сегодня вечером веди себя как полагается, – наказала ей Целестина.
– Я остаюсь с дядей Уолли?
– С миссис Орнуолл.
– Почему она живет с дядей Уолли?
– Ты знаешь. Она его домоправительница.
– Почему ты не живешь с дядей Уолли?
– Я же не его домоправительница.
– Разве дядя Уолли не останется дома?
– Только на короткое время. Потом поедет в галерею, а после окончания вернисажа мы вместе поужинаем.
– Вы будете есть сыр?
– Возможно.
– Вы будете есть курицу?
– Почему тебя волнует, что мы будем есть?
– Я бы тоже поела сыру.
– Я попрошу миссис Орнуолл сделать тебе, если ты захочешь, сэндвич с сыром.
– Посмотри на наши тени. Они то впереди, то сзади.
– Потому что мы проходим мимо фонарей.
– Должно быть, они очень грязные.
– Фонари?
– Наши тени. Они всегда на земле.
– Я уверена, что они очень грязные.
– Тогда куда уходит чернота?
– Какая чернота?
– Черное небо. Утром. Куда оно уходит, мама?
– Не имею понятия.
– Я думала, ты знаешь все.
– Раньше знала. – Целестина вздохнула. – А сейчас у меня совсем плохо с головой.
– Поешь сыра.
– Вроде бы с сыром мы все решили.
– Сыр полезен для мозга.
– Сыр? Кто тебе это сказал?
– Сырный дядя в телевизоре.
– Нельзя верить всему, что ты видишь в телевизоре, сладенькая.
– Капитан Кенгуру[67] не лжет.
– Нет, не лжет. Но капитан Кенгуру – не сырный дядя.
До дома Уолли оставалось еще полквартала. Он стоял на тротуаре, болтал с водителем такси. Заказанная машина уже прибыла.
– Давай поспешим, сладенькая.
– Они знают друг друга?
– Дядя Уолли и таксист? Не думаю.
– Нет. Капитан Кенгуру и сырный дядя.
– Скорее всего.
– Тогда капитан должен попросить его не лгать.
– Я уверена, что попросит.
– А какая еда полезна для мозга?
