Ирония судьбы: проснувшийся в ней талант, коллекционеры, по достоинству оценившие ее взгляд на мир, открывшиеся перед ней перспективы – все-все она бы отбросила безо всякого сожаления, если бы пришлось выбирать между искусством и Ангел, ибо ребенка она ценила превыше всего. Фими ушла, но душа ее осталась, служа для сестры путеводной звездой.
– Вот и приехали. – Такси остановилось у входа в галерею.
Ее руки тряслись, когда она отсчитывала плату за проезд и чаевые.
– Я так боюсь. Может, вам отвезти меня домой?
Обернувшись и с улыбкой наблюдая, как Целестина возится с деньгами, таксист сказал:
– Если кто и боится, то только не вы. Всю дорогу вы молчали, но думали не о том, что стали знаменитой. Вы думали о вашей девочке.
– По большей части.
– Я знаю таких, как вы, милая моя. Вы пойдете по жизни независимо от того, продадутся сегодня ваши картины или нет, станете вы знаменитостью или останетесь никем.
– Вы, должно быть, говорите о ком-то еще. – Целестина протянула водителю деньги. – Я сейчас медуза на высоких каблуках.
Водитель покачал головой:
– Я узнал все, что можно о вас узнать, когда вы спросили свою дочку, что будет, если к ней в сон забредет глупый страшила.
– Ей недавно приснился этот кошмар.
– Вы готовы защитить ее даже во сне. Если в нем появится страшила, я не сомневаюсь, что вы так пнете его в волосатую задницу, что он забудет дорогу в сны вашей дочурки. Так что идите в галерею, произведите незабываемое впечатление на всех, кто там собрался, заберите их деньги и станьте знаменитой.
Возможно, потому, что Целестина была дочерью своего отца и ей передалась его вера в человечность, ее всегда глубоко трогала доброта незнакомых людей.
– Ваша жена знает, какая она счастливая женщина?
– Будь у меня жена, она не чувствовала бы себя счастливой. Я не из тех, кому нужна жена, дорогая.
– Значит, в вашей жизни есть мужчина?
– Один и тот же на протяжении восемнадцати лет.
– Восемнадцать лет. Тогда он должен знать, какой он счастливчик.
– Я говорю ему об этом как минимум дважды в день.
Целестина вышла из такси, постояла перед входом в галерею. Ноги у нее подгибались, словно у новорожденного теленка.
В витрине висел огромный постер. Ей показалось, что он стал больше. Своими размерами он просто требовал от критиков размазать ее по стенке, призывал судьбу тряхнуть город землетрясением именно в день ее триумфа. Она пожалела о том, что Элен Гринбаум не ограничилась несколькими строчками, напечатанными на листке бумаги, который она могла бы приклеить к стеклу скотчем.
Взглянув на свою фотографию, она почувствовала, что краснеет. Она надеялась, что никто из пешеходов, проходящих мимо галереи между ней и витриной, не узнает ее. О чем только она думала? Крикливая, бросающаяся в глаза шляпа славы совершенно ей не шла. Она – дочь священника из Спрюс-Хиллз, штат Орегон, ей куда удобнее в обычной бейсболке.
Два из ее самых больших полотен красовались в витрине, подсвеченные маленькими лампочками. Завораживающие. Ужасные. Прекрасные. Отвратительные.
Ей было бы гораздо легче, если бы на открытие выставки приехали родители. Они и собирались прибыть в Сан-Франциско этим утром, но прошлым вечером умер прихожанин и близкий друг семьи. В таких случаях обязанности священника и его жены перед паствой выходили на первый план.
Она прочитала вслух название выставки: «Этот знаменательный день».
Глубоко вдохнула. Вскинула голову, расправила плечи и распахнула дверь, за которой ее ждала новая жизнь.
Каин Младший бродил среди филистимлян, в серой стране ортодоксов, выискивая одно, хотя бы одно отталкивающее полотно, но находил только приятные глазу красоты. Он жаждал настоящего искусства, эмоционального водоворота отчаяния и отвращения, а видел лишь веру, надежду и любовь. И окружали его люди, которым в этот холодный январский вечер нравилось решительно все, от картин до канапе, люди, которые за всю свою жизнь ни разу не размышляли о неизбежности ядерного пожара еще до конца текущего десятилетия. Эти люди, в отличие от истинных интеллектуалов, слишком много улыбались, и он чувствовал себя более одиноким, чем ослепленный Самсон, закованный в цепи в Газе.
Младший не собирался заходить в галерею. Ни один из его знакомых не пошел бы на этот вернисаж, если только, спасибо наркотикам или спиртному, не оказался бы в том состоянии, когда утром совершенно не помнишь, где и с кем был вечером, поэтому он не боялся, что его узнают или запомнят. Но все равно светиться не хотелось. Если маленький Бартоломью, а то и сама художница умрут в эту ночь, полиция, в привычной ей паранойе, захочет связать выставку и убийства, а потому попытается найти и допросить каждого из присутствующих в галерее.
Кроме того, он не числился в списке покупателей «Галереи Гринбаум» и, соответственно, не получил приглашения на вернисаж.
