На этот счет готового решения у нее не было. Она хотела его, хотела, чтобы ее обнимали и ласкали, хотела наслаждаться и дарить наслаждение. Но она была дочерью баптистского священника, так что идея греха и его последствий укоренилась в ней куда сильнее, чем в дочерях банкиров или пекарей. В век свободной любви она была анахронизмом, девственницей по выбору: возможностей вкусить сладкий плод хватало, желающих помочь – тоже. В одной из журнальных статей Целестина прочла, что даже теперь сорок девять процентов невест лишались девственности в первую брачную ночь, но не верила приведенным цифрам, полагая, что автор статьи принимает желаемое за действительное. Не будучи ханжой, она не была и шлюхой, дорожила своей честью и не собиралась выбрасывать ее, как старый хлам. Честью! С такими разговорами ее могли принять за старую деву, выглядывающую из окна замка в ожидании сэра Ланселота. «Я не просто девственница, я – выродок!» Но, даже отставив в сторону идею греха, даже предположив, что девичья честь давно не в моде, она предпочитала ждать, смаковать мысль о грядущей интимности, грезить о будущем, с тем чтобы начало совместной жизни не несло в себе и йоты сожаления. И в конце концов Целестина приняла решение: если он готов сделать признание, на грани которого оказывался уже трижды, она отбросит все сомнения во имя любви, ляжет с ним, обнимет его и отдастся ему со всей душой.
Дважды во время обеда он подходил к теме, но ему не хватало духа, и он перескакивал на какие-то малозначительные новости или вспоминал что-то забавное, сказанное Ангел.
Они уже допили вино и просматривали меню десерта, когда Целестина вдруг задалась вопросом, а не ошибается ли она, несмотря на свою интуицию и все внешние признаки, насчет того, что творилось в сердце Уолли. Вроде бы все было ясно, если он излучал не любовь, а радиацию, то счетчик Гейгера точно бы зашкалил, но вдруг она не права? Интуиция ей не чужда, она – художница, видит многое из того, что недоступно простому глазу, но в романтических делах она полный профан, и ее наивность, возможно, должна вызывать жалость. Пробегая взглядом список пирожных, тортов, домашнего мороженого, она впустила в душу сомнения, задумалась о том, а вдруг Уолли не любит ее как женщину. Она отчаянно хотела это знать, чтобы положить конец сомнениям, потому что, если он не хотел ее так, как хотела его она, тогда отцу не оставалось ничего другого, как смириться с ее переходом из баптизма в католичество, ибо ей и Ангел предстоял бы долгий курс сердечной реабилитации в монастыре.
Где-то между описаниями пахлавы, гаты и алани подозрение стало столь велико, сомнения столь усилились, что в какой-то момент Целестина оторвалась от меню и голоском маленькой девочки залепетала:
– Может, это не то место, может, сейчас не время, может, время, но не место, может, место, но не время, может, и место, и время, но не та погода, я не знаю… Господи, послушай меня… но я действительно должна знать, можешь ли ты, хочешь ли ты, чувствуешь ли ты, я хочу сказать, чувствуешь ли ты то, что, как мне кажется, должен чувствовать…
Вместо того чтобы вытаращиться на нее – в общем-то, нормальная реакция на поведение человека, вдруг потерявшего способность ясно выражать свои мысли, – Уолли выхватил из кармана маленькую коробочку и пробормотал:
– Ты выйдешь за меня замуж?
Он оглоушил Целестину этим вопросом, серьезнейшим вопросом, аккурат в тот момент, когда она прервала свой лепет, чтобы набрать в грудь воздуха. И от его вопроса у нее перехватило дыхание, она точно знала, что не сможет дышать без помощи медиков, но тут Уолли открыл коробочку, представив ее взору прекрасное обручальное кольцо, от одного вида которого заточенный в легких воздух вырвался на свободу, и на выдохе, уже плача от счастья, она успела произнести:
– Я люблю тебя, Уолли.
Улыбаясь, но с тенью тревоги, которую Целестина разглядела даже сквозь слезы, Уолли спросил:
– Это означает… ты согласна?
– Ты спрашиваешь, буду ли я любить тебя завтра, послезавтра, всегда? Разумеется, Уолли, всегда.
– Я про то, чтобы выйти замуж.
Мысли Целестины путались, сердце выскакивало из груди.
– Разве ты меня об этом не спрашивал?
– А что ты ответила?
– О! – Она вытерла глаза. – Подожди! Дай мне еще один шанс. На этот раз у меня получится лучше, я уверена, что получится.
– У меня тоже. – Он закрыл коробочку. Глубоко вдохнул. Открыл. – Целестина, когда я встретил тебя, сердце у меня билось, но оно было мертвым. В нем царил холод. Я думал, оно уже никогда не согреется, но это произошло благодаря тебе. Ты вернула мне жизнь, и теперь я хочу отдать ее тебе. Ты выйдешь за меня замуж?
Целестина протянула к нему левую руку, которая так тряслась, что едва не опрокинула оба их бокала.
– Да.
