Дом Каина в Спрюс-Хиллз, который тот делил с Наоми, не имел с этой квартирой ничего общего. И такая резкая перемена, причем в направлении, невольно указанном Ванадием, не объяснялась внезапно свалившимся на голову Каина богатством или новыми идеями, возникшими у него в связи с переездом в крупный город.
Голые бедные стены, минимум мебели, никаких безделушек и чего-то личного, характеризующего хозяина квартиры, вызывали прямые ассоциации с монашеской кельей, вынесенной за пределы монастыря. Конечно, размерами квартира превосходила келью, и значительно, но замена «Индустриальной женщины» распятием навела бы на мысль, что живет здесь удачливый священнослужитель.
Отсюда следовал вывод: они оба были монахами. Но один служил неугасимому свету, а второй – вечной тьме.
Прежде чем обыскать спальню, Ванадий быстро прошелся по уже осмотренным комнатам, внезапно вспомнив про три странных картины, о которых говорили Нолли, Кэтлин и Спарки, и гадая, как он мог их пропустить. Картин не было. Но по крюкам он нашел места, где они висели.
Интуиция подсказывала Ванадию, что отсутствие картин – важная информация, но талантом сыщика он уступал Шерлоку и не смог тут же догадаться, что из этого следует.
В спальне, прежде чем заглянуть в ящики ночного столика, комода и в стенной шкаф, он открыл дверь в ванную, включил свет, поскольку окон в спальне не было, и обнаружил на стене Бартоломью, обезображенного сотнями ран.
Уолли припарковал «бьюик» у тротуара перед подъездом своего дома, а когда Целестина отодвинулась от него, чтобы открыть дверцу со стороны пассажирского сиденья, остановил ее:
– Нет, подожди здесь. Я принесу Ангел и отвезу вас домой.
– Зачем? Мы прекрасно дойдем пешком, Уолли.
– На улице холодно, сильный туман, время позднее, на вас могут напасть бандиты, – очень серьезно, пусть и со смешинкой в глазах, ответил он. – Вы теперь женщины Липскомба или скоро станете ими, а женщины Липскомба никогда не выходят одни на полные опасностей ночные улицы города.
– Мм. Я чувствую, как становлюсь маленькой девочкой.
Поцелуй длился, длился и длился, полный сдерживаемой страсти, обещающей несказанное блаженство в супружеской постели.
– Я люблю тебя, Цели.
– Я люблю тебя, Уолли. Никогда не была такой счастливой, как сейчас.
Оставив включенными и двигатель, и обогреватель, Уолли вылез из кабины, потом наклонился.
– Запрись, пока меня не будет, на всякий случай. – И захлопнул дверцу.
И хотя Целестина полагала, что это паранойя, все-таки район из самых безопасных, она нашла на приборном щитке и нажала кнопку, запирающую все дверцы.
Женщины Липскомба с радостью подчинялись своему мужчине, разумеется, в тех случаях, когда считали это возможным.
Пол просторной ванной устилали плитки бежевого мрамора с ромбовидными инкрустациями черного гранита. Тот же мрамор использовался для отделки столика под зеркалом и душевой. Для стен использовалась комбинированная обшивка. Нижняя часть, примерно в человеческий рост, – мрамор, над ней – пластиковые панели. На одной из них Енох Каин трижды написал: «Бартоломью».
В этих неровных печатных красных буквах чувствовалась распирающая Каина злость. Но процесс написания выглядел спокойным и рациональным поступком в сравнении с тем, что произошло после того, как на пластике трижды пропечатали имя Бартоломью.
Каким-то острым инструментом, возможно ножом, Каин колол и скреб красные буквы, набросившись на пластиковую панель с такой яростью, что от двух Бартоломью практически ничего не осталось. Лишь сотни царапин и кратеров от острия ножа.
Судя по смазанности букв, некоторые потекли, прежде чем засохнуть, Ванадий понял, что писались они не маркером, как он поначалу решил. Капли на закрытой крышке унитаза и мраморном полу, уже высохшие, подсказали ему, какая жидкость использовалась вместо краски.
Плюнув на большой палец правой руки, он потер им одно из пятен на полу, потом поднес к носу. Убедился в правильности своей догадки. Палец пах кровью.
Но чьей кровью?
Другие трехлетки, разбуженные в начале двенадцатого ночи, были бы сонными, вялыми, некоммуникабельными, то и дело терли бы глаза. Ангел всегда просыпалась мгновенно, свеженькая, как огурчик, в прекрасном настроении, готовая наслаждаться цветом и формой всего, что окружало ее в этом мире, чем в определенной степени подтверждала мнение Уолли, что со временем она проявит незаурядные способности в изображении этих самых красот.
Забравшись через открытую дверцу на колени Целестины, девочка сообщила:
– Дядя Уолли дал мне орео.[74]
– Положил его тебе в туфельку?
– Почему в туфельку?
– Оно у тебя под колпаком?
– Оно у меня в животе!
– Ты не могла его съесть.
– Я его съела.
– Значит, оно исчезло навсегда. Как грустно.
– Это не единственное орео в мире, знаешь ли. А туман будет всегда?
– Никогда не видела такого густого тумана.
Когда Уолли сел за руль и захлопнул дверцу, Ангел спросила:
– Мамик, а откуда берется туман? Только не говори, что он прилетает с Гавайев.
– Из Нью-Джерси.
– Прежде чем она набросилась на меня с вопросами, я дал ей орео, – улыбнулся Уолли.
– Она их все равно задает.
